Письмо телевизору

Ваше имя:
Ваш e-mail и/или телефон для связи:
Текст сообщения:
Фейк поле
Первый космонавт (фамилия)
Введите символы с картинки

Нажимая на кнопку, Вы даете согласие на обработку своих персональных данных.

обязательные поля

Добавить объявление
Выберите город
Вход
Выберите город
Популярные блоги
 
Последние сообщения
 
ЗАПИСКИ НЕОХОТНИКА
КАК ОДИН!
77 лет назад 22-го июня случилось страшное — подонки из Европы перешли все границы и началась Великая Отечественная война. Закрутилась мясорубка, в которой миллионы абсолютно разных мирных человеческих судеб соединились в одну общую народную военную долю. «Здесь нет ни одной персональной судьбы — все судьбы в единую слиты...», — лучше Высоцкого не выразить. Четыре года родные, близкие и далёкие наши сограждане думали, страдали, вкалывали, сражались, верили и умирали в унисон, заодно и только потому победили...
Я уже писал про своего дядю Николая Желтова, в 22 года сложившего голову на польской земле, и цитировал строчки из его последнего не совсем грамотного письма домой в Рассказово:

«4/ IX-44 г.
Здравствуйте многоуважаемые родители Мама, Папа, братья: Виктор, Петр, сестра Рая, зять Тихон Павлович и их дочка Алечка...  Погода здесь в бывшей Польше стоит хорошая: то идет дождь, а после тепло. Мы прошли около 800 км и везде урожай хороший... Но ничего кончится буйное время и тогда вернусь домой и заживем счастливой жизнью... Мама тебя я прошу береги свое здоровье. Ведь мама ты должна за нами еще пожить, а то ведь отдыха ты еще не видала... Обо мне не беспокойся. Меня, ты знаешь, не возьмет ни снаряд ни пуля... Целую, целую, целую...».

А вот другое послание (с изумлением прочитал его недавно в журнале «Новый мир») из тех же самых мест, написанное почти в то же самое время девятнадцатилетним Георгием Эфроном — сыном поэтессы Марины Цветаевой. Адресовано оно тёте (сестре отца) и её подруге. Мамы тогда уже не было на свете. Это письмо тоже оказалось последним.

«4/ VII-44 г.
Дорогие Лиля и Зина!
Довольно давно Вам не писал; это объясняется тем, что последнее время мы только и делаем, что движемся, движемся, движемся, почти безостановочно идём на запад: за последние два дня мы прошли свыше 130 км (пешком)! И на привалах лишь спишь, чтобы смочь идти дальше. Теперь вот уже некоторое время, как я веду жизнь простого солдата, разделяя все её тяготы и трудности. История повторяется: и Ж. Ромэн, и Дюамель, и Селин тоже были простыми солдатами, и это меня подбодряет! Мы теперь идем по территории, находящейся за пределами нашей старой границы; немцы поспешно отступают, бомбят наступающие части, но безуспешно; т.к. движение вперед продолжается. Население относится радушно; народ симпатичный, вежливый; разорение их не особенно коснулось, т.к. немцев здесь было довольно мало, а крестьяне — народ хитрый и многое припрятали, а скот держали в лесах. Итак, пока мы не догнали бегущих немцев; все же надо полагать, что они где-нибудь да сосредоточатся, и тогда разгорятся бои. Пейзаж здесь замечательный, и воздух совсем иной, но всего этого не замечаешь из-за быстроты марша и тяжести поклажи. Жалко, что я не был в Москве на юбилеях Римского-Корсакова и Чехова!
Пишите! Привет. Преданный Вам Мур».

Незадолго до войны Георгий (по-домашнему Мур) вместе со знаменитой мамой переехал в СССР из Франции, где вырос и которую считал родиной. Великолепно образованный почти француз, знаток искусств, мечтавший о литературной деятельности, и не шибко учёный сын рассказовского шорника мой дядя Коля, оба они, когда потребовалось, с честью, можно сказать, плечом к плечу прошли по одной и той же военной дороге, хлебнули одного и того же солдатского лиха, написали перед смертью такие разные по форме, но такие похожие по содержанию письма и погибли за нас на чужбине практически одновременно, упокоились рядышком в одинаковых братских могилах.
Спасибо Вам, дорогие верные мальчишки! Вечная память!
УТИНАЯ ОХОТКА
ФОТОСЕРИАЛ

Голос Селезня за кадром:
Мне бы её проблемы! Родила четверых и горя не знает...


Мужику же теперь — ломай голову, думай о воспитании,
о семейном бюджете...

...отвечай за них, принимай решения, нервничай, руководи...

А как всё хорошо начиналось!
ПАЛАТА №...
Когда физическая боль утихает, начинаешь выздоравливать, соседи тоже идут на поправку, тогда в больничной палате становится весело. Анекдоты, шутки, хохмы. Всё вокруг кажется смешным. И компаньоны предстают юмористами, будто кто их специально подбирал.

Как-то раз вместе со мной одновременно лечились: 1) бывший 2-й секретарь ЦК компартии Грузии; 2) отставной морской старший офицер; 3) средних лет мужичок с лагерной судьбой и 4) древний дед из Дагестана.
Моряк-пенсионер любил рассказывать, как во время Карибского кризиса доставлял на революционную Кубу ракеты, из-за которых и случился весь тогдашний советско-американский сыр-бор. Партийный же функционер, русский по национальности, но говоривший с сильным грузинским акцентом, ностальгировал, вспоминая, как, бывало, организовывал встречи самых высоких и дорогих гостей братской закавказской республики, какие роскошные столы ломились под его руководством, и как однажды на охоте в горах явно несознательный медведь чуть не съел и высоких гостей, и гостеприимных хозяев. В свою очередь, лихой криминальный мужичок, из которого в больнице извлекали давно и непонятно как застрявшую в нём пулю, между прочим, поведал, что последний свой срок (8 лет) отбывал за кражу нескольких тысяч долларов-денег из кассы партии «Союз правых сил» Немцова, Хакамады и Чубайса. А с виду дряхлый и немощный еле-еле передвигавшийся аксакал вдруг предложил сделать массаж и, вцепившись в меня неожиданно очень сильными руками с прямо-таки стальными пальцами, профессионально измял и искорёжил моё грешное тело настолько, что я сам потом пару дней двигался с трудом. Тогда же мы, сволочи, сочинили издевательскую частушку-гимн для мужиков-бедолаг из соседнего отделения:

С простатой мы теперь на ты!
Самцов полна палата.
Нам не до женской красоты,
Нам писать трудновато.


В общем, та ещё была компания!..

Вот и теперь, как только полегчало, сразу проклюнулось любопытство, и снова захотелось жить и хихикать.
В нашем хирургическом отделении большая текучка. По-быстрому вырезаются аппендициты, лечатся панкреатиты, другие разные колики и непроходимости в животах. Пациенты появляются, здоровеют и исчезают. Несколько дней соседнюю койку занимал узбек Абдрасул. Интересно, что ребята из Средней Азии для удобства собеседников всегда готовы подкорректировать свои имена. «Можно Расул», — объявил он при знакомстве и немедленно начал рассказывать про шашлыки, про помидоры из Ферганской долины и про сто двадцать салатов почему-то корейских. Он рассуждал о кулинарии, не переставая, с утра до вечера, в то время, как нам — слушателям, да и самому рассказчику — были противопоказаны и любая еда, и даже вода. Когда Расул выписывался, то обнаружил в своей тумбочке какие-то таблетки. «Вечером выпью», — проговорил и унёс их домой вместе с больничной пластмассовой коробочкой-таблетницей. Сестра-хозяйка очень сокрушалась по этому поводу...
Теперь на его месте расположился таджик Хуршед. Когда он назвался, кругом заулыбались, потому что послышалось — Фуршет. Видимо, подобная реакция для него уже привычна, и он сразу уточнил, что в конце не «т», а «д», первую букву почему-то уточнять не стал. Сообщил, что работает в Москве около десяти лет. В Душанбе живут родители и два брата с семьями. Раньше, говорит, у папы было много денег, всё было: и большой дом в городе; и большая дача за городом; и подвал — 18 метров в длину, 6 в ширину, заставленный ящиками с сигаретами, пивом, водкой. Коровы были, бараны. Заходил гость — резали барана, заходил второй — корову резали. Всех детей папа после окончания школы оставил дома — не пустил ни работать, ни дальше учиться. Зачем? И так всё было. Потом кончился Советский Союз, началась война. В том месте, где стояла дача, стали стрелять узбеки. Потом пришли «мусульмане» (Хуршед именно так обозначил радикалов-исламистов). «Мусульмане» отобрали все русские книжки и раздали арабские, заставляли читать и рассказывать, что там написано. Раньше-то, говорит, все мы были вместе, и каждый спокойно занимался своим делом: один, пожалуйста, молился; второй, пожалуйста, хулиганил; третий водку пил — тоже на здоровье. Папа каждый день пил. А «мусульмане» всех поделили: тех сюда, этих туда. Сейчас «мусульмане» опять ушли. Вот такой фуршет...
Ещё один сосед — коренной столичный житель, на шесть лет меня старше, пенсионер. Тоже рассмешил. Представился Борисом, и тут же оговорился, что, вообще-то, он Фаис, потому что татарин. Мы с ним вычислили, что в этой больнице нам обоим, примерно, в одно и то же время двадцать лет назад удалили аппендиксы. Всю жизнь работал шофёром. Спокойный, негромкий доброжелательный Фаис-Борис. Всем помогает и даёт советы по любому поводу. Страдает от посещений жены, изыскивает способы, как бы поскорее её проводить. Жалуется, что когда-нибудь она его закормит до смерти...
Каждое утро, очень рано в палату заходит заведующий отделением, профессор. Первый раз я аж вздрогнул, когда его увидел. Точь в точь — недавний кандидат в президенты Павел Грудинин и снова в усах. Забавно, что прямо перед его приходом к нам из реанимации завезли товарища по фамилии Бабурин. Он и внешне похож на известного однофамильца — такой же благообразный, седой, и беспомощный. Весь был опутан шлангами-катетерами, в горле — заклеенная дырка. Его переложили с каталки на кровать, и, чтобы ненароком не упал, установили бортик — загородку решетчатую такую. Видимо, вкололи успокаивающее, после чего он долго спал, а проснувшись-очнувшись, завозился, сел, попытался свесить ноги, но мешала загородка, и он снова затих. Спустя довольно продолжительное время, неожиданно и внятно произнёс:
— И сколько здесь?..
— Чего сколько?
— И сколько здесь?..
— Ну, спрашивай уже!
— И сколько здесь сидят?! — выговорил он, наконец, держась за свою решётку, как за тюремную.
Ну, невозможно было ожидать от Бабурина такого вопроса! Похохотали, конечно. Он рассказал, как пару дней назад на улице внезапно почувствовал себя очень скверно; спасибо, вовремя Скорая подобрала,откачали. Позже, когда пришла его жена, выяснилось, что мужинёк ничего не помнит, что на самом деле реанимировали его целых 23 дня, буквально вытаскивали с того света. В её рассказе фигурировало слово некроз. Через день из Андрея Николаевича — так страдальца зовут — повытаскивали все трубки, ещё через день он встал и немедленно начал заигрывать с сиделкой, которую наняла заботливая супруга...

Вот такая веселуха! Снова и снова убеждаюсь, что наша реальная жизнь — самая изощрённая фантазёрка и хохмачка, правда, слегка чокнутая.
Берегите себя, пожалуйста!
ГОРКОМОВСКИЙ НА БЕЗБОЖНОМ 10
ОКОНЧАНИЕ ПУБЛИКАЦИЙ ОТ 10.02.2018; 16.02.2018; 22.02.2018;
10.03.2018; 17.03.2018; 04.04.2018; 17.04.2018; 02.05.2018; 17.05.2018


«А ГОДЫ ЛЕТЯТ...»
В 1966 году, в общем, без проблем я осилил все четыре класса начальной школы, и был переведён в Среднюю школу №1, которая находилась на Пушкинской улице на расстоянии одной автобусной остановки, примерно, в километре от Дома. Там в пятом «Б» классе вместе с Геной Кочетовым, Галей Лазуткиной, Сашей Смирновым, Витей Свиридовым, Толей Паршиным и др. мы продолжили получать образование, и тогда же в нашу команду, наконец, влились Слава Козловцев и Вова Астафьев.
Занятия шли во вторую смену, и домой мы возвращались уже в темноте пешочком, а иногда запрыгивали у школы в проходящий автобус. Кондукторша, как правило, не успевала до следующей остановки протиснуться к нам — прижавшимся к дверям «зайцам» — думаю, что она и не особенно к этому стремилась. Иногда мы всё-таки попадались — автобус останавливался, двери открывались, и нарушители социалистической законности с позором изгонялись на свежий воздух. Оплачивать проезд мы отказывались. Билет в городском «арженском» стоил 4 копейки, в районном «совхозном» — 5 копеек, а это уже, извините, целый пирожок с повидлом на переменке.
Здание школы было двухэтажным и очень тесным внутри. Для того, чтобы провести какое-нибудь общее мероприятие, на первом этаже между классами раздвигали стену, и таким образом устраивали Актовый зал. Уроки труда проходили в мастерских, находившихся в отдельном деревянном бараке на школьном дворе. По-моему, садик-огородик тоже был. А, вообще-то, о Первой школе у меня остались очень смутные воспоминания — проходные. Там училась сестра Вера, она заканчивала десятый. Мы почти не пересекались в школьных коридорах — выпускные классы занимались с утра. Из учителей хорошо помню физкультурницу — милую Любовь Александровну — родную тётю Славки Козловцева. Вспоминается ещё учительница пения, которая играла на баяне и разучивала с нами героическую песню со словами «ЛЭП-500 — не простая линия...», а на уроках рисования чаще всего приходилось трудиться над изображениями всевозможных геометрических фигур. Преподаватель Сергей Вячеславович — добрейшей души человек с львиной гривой курчавых седых волос — заходил в класс, ставил на всеобщее обозрение очередной какой-нибудь усечённый конус, и спокойно подрёмывал весь урок. Я подозреваю, что иногда на работе он появлялся слегка «выпимши». У Вовки Астафьева по рисованию всегда были пятёрки. Он очень шустро набрасывал в альбоме нечто абсолютно не похожее на оригинал и скромно «подкатывал» к С.В. с просьбой указать на ошибки. Тот «просыпался», двумя-тремя быстрыми штрихами выправлял положение и намечал верный художественный путь. Потом Вова несколько раз повторял свой маневр. Наконец, учитель, так и не заподозрив подвоха, завершал картинку в полном соответствии со своей же концепцией. Надо было видеть, с каким достоинством Астафьев делал заключительный подход за, естественно, отличной оценкой «своего» труда. По выходным Сергей Вячеславович вёл радиотехнический кружок в Доме пионеров, и я какое-то время с удовольствием там занимался и даже кое-чему научился. По крайней мере, простой детекторный приёмник по схеме собирал. В памяти остались вкусные запахи клея, краски, расплавленной канифоли...
В школе все страшно боялись завуча и директора. Они были мужчинами. Одного из них, по-моему, звали Яков Исаевич. Помню прозвища — «Яшка» и «Сыч», а какое чьё — не помню. Теперь вот думаю: может быть, и то и другое относилось к одному только «Якисаичу»?!  В пятом классе я попробовал плохо учиться и вести себя не примерно. Даже «колы» получал, но образумился. А в следующем учебном году наш класс в почти полном составе перебрался в только что открывшееся учебное заведение, в старинное трёхэтажное угловое здание на центральной площади. До нас там располагался Интернат. Больше по пенатам я не «кружил», и всю оставшуюся уже вполне сознательную среднеобразовательную жизнь провёл в славной СШ №8.
Тогда же в 1967 году из Безбожного переулка, который к тому времени и, очевидно, опять по идейным соображениям, стал именоваться Куйбышевским проездом, наша семья переехала в новую двухкомнатную квартиру четырёхэтажного дома №5 в 1-ом Советском переулке. Эти хоромы казались верхом комфорта: сухие комнаты, центральное отопление, титан для подогрева воды, ванна, балкон, роскошный вид на Амур. И, хотя комнаты были проходными и маленькими, кухонька — крохотной, прихожая — мизерной, а ветерок с речки периодически напоминал, что Амур наш — Вонючий, все домашние радовались переменам. И я не грустил, ведь старый Двор и закадычные друзья оставались на месте всего в десяти минутах ходьбы, а так как я тогда в основном бегал, то нас разделяли минут пять. Но всё-таки жизнь развернулась, потекла по-новому, и началась уже другая история...

Подписи к фото:
— Средняя школа №1 в 1966 году;
— Учительницы из СШ №1. В первом ряду в самом центре стоит Зинаида Григорьевна. Она преподавала Русский и Литературу, перешла вместе с нами в СШ №8 и до восьмого класса была нашей классной руководительницей;
— Строительство многоэтажек на Ленинградской улице. На заднем плане справа заметен кусочек дома №5 в 1-ом Советском переулке. Слева — двор СШ №8. Вид с крыши Гастронома.

...НЕТ ТОЙ ПЕКАРНИ, НЕТ ТЕХ БУЛОК,
И ЛИШЬ ДОРОГА В ХРАМ ОТЧАСТИ
НАПОМИНАЕТ ПЕРЕУЛОК,
ГДЕ ПАХНЕТ ДЕТСТВОМ, ПАХНЕТ СЧАСТЬЕМ
Эпилог
Восьмиквартирный горкомовский так и не смог прижиться на Куйбышевском проезде. Лет через десять его окончательно расселили, к счастью, не снесли, долго ремонтировали-реконструировали вместе с окрестностями. Дворовая ребячья стая постепенно распалась. Птенцы подросли и разлетелись в разные стороны необъятной нашей Родины. Гнездо разорилось — возвращаться стало некуда. И вот уже много лет в здании, внешне напоминающем Дом, но 6ез балкончиков, без палисадника и без Двора, в окружении молодых панельно-кирпичных многоэтажных соседей функционирует городская детская Музыкальная школа. Её стены и ещё три безмолвных свидетеля несовершенства моей памяти — подновлённый Гастроном, Пожарка с неслыханно возросшим количеством лошадиных сил и освобождённая от глухих заборов Церковь — стоят на прежних своих местах и, прислушиваясь, как нынешние детки музицируют, с умилением (так хочется в это верить!) вспоминают меня в компании симпатичных ребятишек, радостно орущих, куда-то и зачем-то бегущих по родному Безбожному переулку...
P.S. Одному «птенцу» всё-таки удалось вернуться в «гнездо»: Светлана Лазарева долгое время работала преподавателем в Музыкальной школе, может быть, даже вела уроки в бывшей своей квартире.

Рассказы о «горкомовском» Доме я намеревался завершить стихотворением «Ароманостальгия», но, так как оно уже опубликовано на самой первой страничке блога, не стану повторяться, а лучше процитирую замечательного поэта, музыканта и исполнителя авторской песни Льва Болдова (1969—2015).
Эти поэтические строчки недавно попались мне на глаза и, кажется, очень кстати. Жалко, что я сам так выражаться не умею:

Ключи от Рая — у меня в кармане.
А двери нет — весь дом пошёл на слом.


Там наши тени в утреннем тумане
Пьют кофе за невидимым столом,
От общего ломая каравая.
Пузатый чайник фыркает, как конь,
И бабушка, по-прежнему живая,
Сметает крошки хлебные в ладонь.


Присохла к сердцу времени короста.
Но проскользну, минуя все посты, —
Туда, где всё незыблемо и просто,
Где нету страхов, кроме темноты.


Где пахнет в кухне мамиными щами,
Где все печали — мимолётный вздор,
Где населён нелепыми вещами
Таинственный, как джунгли, коридор.


Там детские прощаются огрехи,
А радость не приходит на бровях.
Там сахарные звонкие орехи
На ёлочных качаются ветвях.


Там сказки, словно птицы, к изголовью
Слетаются — любую выбирай!
Там дышит всё покоем и любовью —
Он так уютен, мой карманный рай!


И далеки жестокие годины,
Где будет он, как яблоко, разъят…


Земную жизнь пройдя до середины,
Я постоял — и повернул назад.
КРИМИНАЛЬНЫЕ КУРОЧКИ РЯБЫ
Мой друг Михаил живёт в Рассказово в собственном доме. Любит жену, родственников, друзей и баню. Обожает голубей, собак и кур, они у него водятся. На днях по телефону рассказал мне душераздирающую историю. Дескать, недавно решив пополнить свой курятник, в котором после зимы остались всего три несушки с петухом, прикупил по случаю пять юных курочек — инкубаторных, худеньких, голеньких (почти без перьев), но зато дешёвых. Думал, подкормятся, обвыкнутся, оперятся на свободе, потом можно будет радоваться, глядя на них, и извлекать выгоду в виде экологически безупречных яиц.
Запустил Миша новых цыпочек в стаю и ушёл в дом по делам. Не сразу обратил внимание на шум-гам снаружи, а когда спохватился и выбежал, всё было уже кончено — пришлые нахалки заклевали местного кочета. До смерти. Чем он, молодой красавец, им не угодил? Неужели такое бывает!? А жалко-то как! Мой друг подивился, погоревал, а потом позвонил знакомому знающему птицеводу. Тот подтвердил: «Запросто может быть. Такие цыплята с рождения напичканы лекарствами, да плюс сиротство, да неволя, в результате — дурные наклонности. Что ж ты хочешь? Всё как у людей!».
И, ведь, правда, стоит только переключить телевизор на любую криминальную программу, там обязательно покажут и расскажут что-нибудь пугающее про неблагополучных подростков из неполных семей, про наркотики и немотивированную жестокость...

Нового «жениха» для птичек Михаил приобретать пока не стал. Окружив трудных «девиц» добром и заботой, хочет дождаться, когда те очухаются от инкубаторной химии, повзрослеют, поумнеют, смягчатся и, наконец, ощутив себя «невестами», может быть, позволят и петухам кукарекать.
ГОРКОМОВСКИЙ НА БЕЗБОЖНОМ 9
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПУБЛИКАЦИЙ ОТ 10.02.2018; 16.02.2018; 22.02.2018;
10.03.2018; 17.03.2018; 04.04.2018; 17.04.2018; 02.05.2018                                  

«ВЫШЕЛ МЕСЯЦ ИЗ ТУМАНА,
ВЫНУЛ НОЖИК ИЗ КАРМАНА —
БУДУ РЕЗАТЬ, БУДУ БИТЬ!
ВСЁ РАВНО ТЕБЕ ВОДИТЬ!..»
Мы подрастали, взрослели игры. Окончательно оформился костяк нашей мальчишеской средне-возрастной дворовой группировки: Сашка и Вовка Тихоновы, Серёжка Селезнёв и я. Верховодил Сашка. Мы, конечно, с удовольствием участвовали в забавах старших и принимали младших в некоторые свои игры, но появились уже, так сказать, «корпоративные» интересы и развлечения.
Вдруг начали пробовать курить. Если раньше, подражая взрослым, мы дымили иногда в лесу самокрутками, набитыми сухой листвой, то теперь баловались настоящими папиросами-сигаретами и не только где-нибудь подальше «у чёрта на куличках», а и в разных укромных местечках вокруг Дома. Одно такое надёжное убежище находилось в углу селезнёвского сада за сараем. Подход к месту был всего один, он хорошо просматривался, да и опасаться-то было практически некого — днём на хозяйстве в Вилле оставалась только старенькая тихонькая бабушка. Рассевшись на принесённых с гастрономовского двора деревянных ящиках из-под бутылок, мы закуривали моршанские папироски «Беломор», «Север» или «Прибой», украденные из початых отцовских пачек, обычно хранившихся дома на верхах шкафов-шифоньеров. А то ещё шиковали диковинными сигаретами с фильтром от серёжкиного отца. Он курил московские «Краснопресненские», которые получал по блату прямо с фабрики «Дукат» в почтовых посылках вроссыпь, и Серёжка периодически «угощал» всю нашу ораву. Среди тех сигарет, изъятых, по-видимому, из технологической цепочки для презентов «нужным» людям, иногда попадались неразрезанные длиннющие табачные «макаронины», как будто специально для нашего развлечения. Кстати, с «блатной» дукатовской традицией я вновь столкнулся много лет спустя, когда уже работал в Москве во Всесоюзном Объединении «Союзинформкино». Мой начальник, Сергей Петрович Голубь, похожим образом отоваривался на знаменитой фабрике, правда, курил он исключительно «Новость» — дефицитную, как и многое другое в то время. В общем, куда ни кинь, курение — привычка воровская. Естественно, кто-то из нас попался, после дознания мы получили «на орехи» и баловаться с куревом надолго прекратили все кроме, пожалуй, Серёжки Селезнёва.
В том же заветном углу на тех же ящиках мы играли в карты. Чтобы перекинуться в «пьяницу» или «дурачка», прятаться было вовсе не обязательно. Скрывшись же от посторонних глаз, мы «резались» в тюремные «очко» и «буру». Однажды Сашка Тихонов после какой-то болезни долечивался в далёком санатории, куда нужно было добираться на поезде. В вагоне он купил у глухонемого продавца карточную колоду — 36 фотографий голых тёток. И некоторое время нам было всё равно, в какую игру тайно играть теми картами... Чаще всего на кону стояли щелбаны, или какие-то другие более-менее безобидные пожелания. На деньги, слава Богу, не играли. Во-первых, их у нас не было, а, во-вторых, если вдруг появлялись некоторые суммы, они сразу тратились на заранее намеченные важные цели: на футбольный мяч; на теннисный мячик для Лапты, Кругов и Штандера; на фонарик; на кино; на лакомства в виде конфет или сладких брикетиков какао по 8 копеек... Как-то раз на базаре за 50 коп купили голубя. Птичка была породистая. Мы её поместили в заранее построенную из незаменимой магазинной тары голубятню, которую установили в центре Двора, и целый день «водили» красавца-голубя абсолютно счастливые и наивные. Утром птичий домик оказался пустым — голубей в городе Рассказово любили многие...
Ещё мы, конечно, обожали собак. Читали про них, обсуждали, разбирались в породах. Собака была у деда Андрея Киселёва. Такой малюсенький шустрый чёрный кобелёк. Дед держал пса в загородке за сараем и выпускал на волю редко, игры с ним не поощрял, поэтому нам от такой собаки радости было мало. А вот, когда у Серёжки Селезнёва в качестве родительского подарка появился четвероногий друг, мы наигрались вдоволь: и кормили, и поили, и дразнили, и дрессировали («Сидеть!», «Стоять!», «Фу!»). Из газет и радиопередач все в стране знали про отважного пограничника Никиту Карацупу и про его верную учёную овчарку, и мы, конечно, готовили нашего нового товарища к службе на границе, несмотря на то, что сильный и довольно крупный «курсант» был девочкой, а правильно говоря, сучкой по кличке Найда. Однажды через какую-то щель в заборе, в гости к селезнёвской «девице» протиснулся киселёвский чёрненький «кавалер». Видимо, тот день был подходящим для ухаживаний, так как пара сразу закружилась в ритме вальса, принюхиваясь и повизгивая. В тех книжках, которые мы прочитали, ничего не было про собачью любовь, поэтому, когда дело приняло неожиданный для нас оборот, и дворовый шустрик, очень ловко оседлав соседку-«пограничницу», затряс её так энергично, что она зашаталась, мы на некоторое время замерли с раскрытыми ртами, не находя, как реагировать на ситуацию. Первым опомнился Серёжка, он бросился на помощь своей любимице, схватил какое-то полено и остервенело стал охаживать им наглого ухажёра. А мы очнулись и... начали дико хохотать. Шум! Гам!.. И тут из-за забора послышался грозный рык «так-раз-так» деда Киселёва. Пёсик, наконец, вывернулся из-под ударов, соскочил и удрал, Найда юркнула в открытую дверь сарая, в котором раньше уже спрятался смекалистый Сашка Тихонов. Дед продолжал ругаться, а хохот наш только усиливался, переходя уже в истерику. Мы попадали на землю и расползлись по кустам... Дед Андрей, конечно, нажаловался. По его версии выходило, что наша малолетняя компания из хулиганских побуждений организовала постыдную Случку. Вот с тех пор я знаю это слово. Родительских репрессий не помню. Думаю, что и они втайне повеселились — дело-то житейское... Память — вещь забавная и причудливая. Недавно Александр Сергеевич Тихонов, будучи у меня в гостях, «в пух и прах» раскритиковал вышеприведённую историю нравственного падения недообученной «пограничницы». Поправки принципиальные, и я с ними полностью согласен. Во-первых, Найда — на самом деле кличка киселёвского шустрого чёрного кобелька, из чего следует, что это он был сучкой. Во-вторых, «пограничницу» звали Рекс, и таким образом подтверждался её кобелиный статус. Благодаря этим важным уточнениям, влюблённые собаки в моём рассказе должны кардинально поменяться местами, но, так как суть истории от такой перестановки нисколько не страдает, я, пожалуй, не стану переписывать...
Однажды кому-то из нас попала в руки брошюрка с приёмами борьбы Самбо, и, естественно, сразу же начались практические занятия. Броски и подсечки отрабатывались на травке во Дворе и на песочке Заводской, где было, конечно, комфортнее учиться правильно падать. Занимались усердно и всерьёз. Я до сих пор, если мне не сопротивляться, могу худо-бедно продемонстрировать бросок через бедро, а Сашке Тихонову полученные навыки пригодились тогда почти сразу в уличных мальчишеских потасовках, до которых он стал очень охоч. Было дело, даже зрители специально собирались посмотреть, как красиво Сашка дерётся...
С таким же большим азартом мы увлекались фотоделом. У Тихоновых был фотоаппарат «ФЭД» (аббревиатура от Феликс Эдмундович Дзержинский, если кто не в курсе), у Селезнёва — новенькая «Смена-6». Фотографировали всё подряд много и бестолково. Сами смешивали химреактивы, проявляли плёнки в чёрных пластмассовых бачках, печатали на стареньком Увеличителе бессчётное количество малюсеньких (экономили дорогую бумагу) фотографий. По правде сказать, чаще результат почему-то оказывался никуда не годным. Кадры получались случайными, серыми, нерезкими. Знающих подсказчиков в округе не существовало, да мы и не переживали нисколько — с неизбывным энтузиазмом и надеждой на лучшее заряжали новые плёнки и получали огромное удовольствие от самого процесса, похожего на колдовство. С той поры долгое время сохранялась у меня всего одна карточка (на ней мы как чертенята скачем вокруг костерка на Мойке), но незаметно пропала и она. Очень жаль... Вот ведь как бывает: тогда у меня и «фотика»-то своего не было, да и ни о каких планах на будущее, связанных с фотографией я даже не помышлял, а потом... полжизни занимался этим делом профессионально.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
ЖИВАЯ РАБОТА С ЛЮДЬМИ
На днях случайно разговорился с интеллигентного вида дядькой. Он оказался врачом-наркологом, очень словоохотливым и узнаваемо-критически настроенным. Я с некоторых пор стал замечать, что взрослые люди подобного склада характера обсуждение любой темы удивительным образом запальчиво и непременно подводят к оригинальному выводу типа: лучше быть молодым, здоровым и богатым, чем старым, бедным и больным. И смотрят победно, хотя, кто бы возражал. Они не полемизируют, но в полной уверенности констатируют, констатируют, констатируют. Ещё одна их любимая формула: «раньше было лучше». Тоже, кстати, беспроигрышная — то, что в юности и хрен сладок, редко кто оспорит. Поэтому мне пришлось в основном слушать, периодически согласно кивая головой. Дядька среди прочего поведал, что получает пенсию, но продолжает трудиться в районном диспансере. «Да разве ж это настоящая работа, — сокрушался он, — перекладывать с места на место бесконечные справки! Скукотища кабинетная, мертвечина бумажная! Вот раньше — ого-го! Люди незаурядные, общение чумовое! А какие случаи интересные! В каких местах служить посчастливилось! И, главное, постоянно с людьми! И в наркологической клинике, и в психиатрической больнице, и... в морге!».
Я опять вынужден был его поддержать, потому что более весёлой, бодрящей и живой деятельности не смог себе представить.
ГОРКОМОВСКИЙ НА БЕЗБОЖНОМ 8
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПУБЛИКАЦИЙ ОТ 10.02.2018; 16.02.2018; 22.02.2018;
10.03.2018; 17.03.2018; 04.04.2018; 17.04.2018


«ТЕПЕРЬ ОНА НАРЯДНАЯ НА ПРАЗДНИК К НАМ ПРИШЛА...»
Понятно, что всё то далёкое время сейчас мне представляется непрекращающимся праздником. И всё же три раза в году были особые Торжества — Новый Год, Трудовой Первомай и Великий Октябрь. Неоспоримым доказательством величия этих дней было появление на домашнем праздничном столе бисквитно-кремового тортика из Гастронома и газировки «Крем-сода» в стеклянной бутылке оттуда же...
Под Новый Год в квартире появлялась Ёлка. Натуральная молодая сосенка приносилась прямо из леса, отогревалась, устанавливалась на крестовине в углу комнаты, наряжалась. Какие-то украшения мы, дети, обязательно делали сами. Бумага, картон, вата, блестящие осколочки старых разбитых игрушек с помощью ножниц, клея, цветных карандашей, красок, сахарного сиропа и фантазии превращались в разные фигурки, в снежинки и тому подобное. Всегда мечталось устроить Ёлку в центре комнаты, чтобы вокруг неё можно было водить хоровод, но такое было невозможно — места не хватало. А потом мы с нетерпением ждали, когда же наступит утро 1-го января, и под Ёлкой обнаружатся подарки. Подарки нам полагались ещё и на утренниках в детсаду и школе, на детском празднике в Горкоме, и мама с работы из Типографии тоже приносила заветный подарочный кулёчек. В кулёчках находились сладости: конфеты, печенье, вафли и мандарин — всё то, чего мы в обычное время были практически лишены. Праздник продолжался, пока Ёлка стояла на своём месте. Не очень долго. Иголки начинали опадать, лесная красавица увядала, желтела, и вскоре отправлялась в последнее путешествие сначала во Двор, а потом по частям в печку. Она согревала нас на прощанье и улетала в трубу. Вместе с нею исчезал из Дома новогодний запах мандарина.
Майские и Октябрьские (ноябрьские по факту) праздники были похожи как близнецы. Начинались они рано утром со сборов на Демонстрацию. Потом мы с мамой и папой шли среди редакционных и типографских работников мимо деревянной трибуны, откуда нас приветствовал важный сосед Селезнёв. Из Арженки доносились праздничные гудки Суконного Комбината, репродукторы-колокольчики на столбах гремели маршами, люди смеялись и пели. Мы переулками пробирались среди весёлой толпы к Дому. Соседские семьи, собираясь в Горсад, облачались в новые наряды и танцевали во Дворе под патефон, который заводил на своём балконе дядя Ваня Лазарев. Мы усаживались за праздничный стол с тортиком и крем-содой. Взрослые, конечно, выпивали чего покрепче. И тоже начинали петь. Родители любили украинские песни. «Дывлюсь я на нэбо тай думку гадаю…». Незабываемо пышно и креативно отметили 50-летие Октября. В колонне вместе с демонстрантами, может быть, с Овчинно-шубного завода, по Советской улице к площади продвигался с виду настоящий броневичок, как в кино про революцию. Я восхищённо следил за ним, потом отвлёкся, а когда снова посмотрел в ту сторону, случилось невероятное — на башенку броневичка ловко вскочил «живой» Ленин и тоже, как в кино, вытянул руку вперёд. Что-то ёкнуло у меня внутри, а люди вокруг разом громко закричали — в таких случаях репортёры пишут, что раздался восторженный рёв толпы. Всё-таки Ильич был для советских людей безусловным кумиром.
А вот День Победы праздновался негромко. Такова была почему-то государственная политика. Даже после того, как в 1965 году, 9-е мая снова стало в календаре красным выходным, официальные городские мероприятия ограничивались, если не ошибаюсь, митингом с приглашением некоторых ветеранов. Некоторых, потому что все повоевавшие вряд ли бы поместились на площади. Их тогда было ещё много, живых мужчин и женщин, 40-летних и старше, кто в той или иной степени на Великой Отечественной отметился. А война отметилась на большинстве из них. Те страшные метки становились особенно заметными в бане. Мужики в шрамах, похожих на ямы, с культями вместо рук-ног, конечно, впечатляли, но не пугали, многие из них были нашими знакомыми, а то и родственниками. Не могу сказать, что я, глядя на них, размышлял о войне. Да и сами ветераны, мне кажется, гнали от себя и думы, и воспоминания о том ужасе, по крайней мере, я не припоминаю военных историй от взрослых. Однажды вот только дядя Серёжа Тихонов рассказал о том, как расстрелял предателя-дезертира...
И ещё был запретный красиво-сладкий праздник — Пасха. Накануне в Субботу мы с одноклассниками на переменах между уроками через щели в заборе наблюдали за освящением куличей на церковном дворе, а вечером с товарищами и со страхом пробирались внутрь Храма, потом выскакивали оттуда взбудораженные, оглушённые и озадаченные непонятным увиденным и услышанным. Самые отчаянные дожидались Крестного хода, чтобы наутро рассказать, как люди с флагами в полночь ходили вокруг церкви и пели песни. А рано утром в Воскресенье весь город собирался на кладбище. Поминать родных не возбранялось даже партийным. Поправлялись могилки, рассыпалось пшено для птичек, раскладывались крашеные яйца, кусочки пирогов. Выпивать на кладбище тогда, по-моему, было не принято, по крайней мере, в молоканской его части точно. Разговляться куличами люди расходились по домам, нас, ребятишек, конечно, начинали угощать гораздо раньше...

«ПЕРЕКРЁСТОК СЕМИ ДОРОГ…»
Единодушную поддержку Советской власти рассказовцы демонстрировали на центральной площади города, откуда расходились в разные стороны семь дорог — улицы Советская, Пушкинская, 8 Марта, Гагарина, Аптекарская и Гражданская (самый прямой путь на Тамбовку), плюс родной Безбожный переулок, который выглядывал на площадь между Гастрономом и Хлебозаводом. Оттуда я выбегал по дороге в школу — у Гастронома налево через проезжую часть, дальше вдоль забора мимо Пекарни до Автовокзала, позади которого через калитку попадал во двор моей «церковно-приходской» начальной школы. Автовокзал — небольшой кирпичный павильон с колоннами и лавочками — располагался тогда, в начале 1960-х, как раз на месте теперешнего входа на территорию Храма. Там начинались и заканчивались все городские и районные автобусные маршруты. Там был, по сути, рассказовский нулевой километр.
Если же я вдруг почему-то решил бы, не сворачивая в школу, прогуляться дальше вокруг площади, то сначала, перейдя улицу 8 Марта, очутился бы в Сквере. То был настоящий огороженный штакетником лес. Среди огромных (так мне вспоминается) деревьев стояли лавочки, урны; а летом, по-моему, работал и традиционный без затей круглый фонтан. Главной же достопримечательностью Сквера, без сомнения, была могила Героя Советского Союза лётчика-истребителя майора Ивана Ивановича Клещёва с красивым памятником из блестящего чёрного камня. В 1942 году после ратных подвигов и тяжёлого ранения, получив передышку от войны, он служил у нас в городе в запасном авиационном полку (по другой версии то была недолгая командировка). Имел за спиной почти 400 боевых вылетов, участвовал в Сталинградской битве, а погиб из-за неблагоприятных погодных условий, разбившись при посадке на наш тыловой аэродром... Прожил всего 24 года... Был лично знаком с Василием Сталиным... Любил знаменитую актрису Зою Фёдорову. Рассказывали, что она приезжала на похороны. Ходили слухи, что тогда же после трагедии на государственном верху всерьёз обсуждали предложение переименовать Рассказово в Клещёво. Слава Богу, не додумались!..
В один не прекрасный момент лётчика торжественно перезахоронили на городском кладбище, а Сквер реконструировали: оградку убрали, деревья вырубили, дорожки заасфальтировали. После чего с площади открылся вид на Милицию, Гостиницу и Почту. Каменный Ленин вдруг заметно подрос, и ничто уже не мешало Владимиру Ильичу прозорливо смотреть в правильном направлении — как уверяли шутники, в сторону Гастронома. Подобной унизительной процедуре с вырубкой подвергся тогда ещё один такой же Сквер-лес на Комсомольской улице. Я не знаю, чем руководствовались начальники. Может быть, деревья состарились и угрожали упасть, а, может, просто «претворялся в жизнь» какой-нибудь очередной план «современного благоустройства города», что, на мой взгляд, более вероятно. Как бы то ни было, город после такого благоустройства заметно облысел...
Продолжая свою воображаемую прогулку вокруг площади, я должен был бы от Сквера перейти узенькую Гражданскую улицу на сторону, где рядком стояли торговые учреждения: Культтоварный магазин, Фотография, Молочный погребок и что-то ещё подобное. А затем, перебежав Советскую, на которой тогда и в помине не было светофоров, миновав здание интерната (впоследствии СШ №8, я оказался бы в начале Пушкинской улицы напротив Гастронома, и закончилась бы моя «кругосветка». Конечно, люди обычно так себе путь не усложняли, и от Советской до Гастронома шли прямо через площадь, мирно расходясь с редкими автомобилями, велосипедистами и лошадиными повозками.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

Подписи к фото:
— Автовокзал, рассказовский нулевой километр;
— Впереди площадь, слева Сквер-лес;
— Вход в Сквер со стороны Гражданской улицы;
— Иван Клещёв возле своего самолёта Як-7Б, июль 1942 года;
— Магазин Культтовары на Гражданской;
— Сквер после благоустройства.

МОЙ ДРУГ НАЧАЛЬНИК КУБЫ
25 ноября 2016 года ушёл из жизни создатель социалистической Кубы Фидель Кастро. 18 апреля 2018 года со всех государственных постов ушёл его младший брат Рауль...
По возрасту они мне в отцы годились. Сколько себя помню, столько помню и этих легендарных братьев-революционеров. Дальше по дороге к светлому будущему поведёт кубинцев человек с другой фамилией (Мигель Марио Диас-Канель Бермудес), которую я уже вряд ли выучу наизусть. Закончилась Эпоха...

ПОВЕЗЛО НЕ ВСТРЕТИТЬ
В 1975 году я вернулся с армейской службы. В чемодане, как полагалось, лежал дембельский альбом, в котором чуть ли не самой большой моей гордостью (не в каждую часть приезжал знаменитый на весь мир герой!) была фотокарточка с изображением Министра обороны Республики Куба Рауля Кастро.
Во время очередного официального посещения СССР его, как нормального жителя тропиков, вполне естественно потянуло в Сибирь, и он оказался в полку, где я служил, — в танковом учебном центре под Читой. В части числилось, если не ошибаюсь, около двух тысяч человек, и все эти тысячи не меньше недели перед визитом дни и ночи напролёт вычищали казармы, драили бронетехнику и начищали сапоги. «Чтоб всё блестело, как у кота яйца!» — вдохновенно приговаривал наш комбат. В том краю далёком за Байкалом по моим ощущениям было не четыре, а всего два времени года — лето (примерно, три довольно жарких месяца) и остальная зима. Календарная весенне-осенняя погода от календарной зимней отличалась (в худшую сторону!) только холодными злыми пронизывающими ветрами со Священного моря. Описываемые события происходили как раз в сезон ветров — не летом, что было одновременно и хорошо, и не очень. Хорошо — потому что не пришлось зелёной краской ретушировать листья на деревьях (армейская шутка!), а не очень — потому что большинству однополчан весь торжественный день встречи предстояло провести на более чем свежем воздухе, изображая повседневные воинские хлопоты: строевую подготовку, обслуживание техники, вождение танков, стрельбу из них и т.п. Маршировать в строю туда-сюда по плацу да с песней полагалось в обычных шинелях, а прыгать-ползать по броне — в танковых комбинезонах. Одежду и обувь для показухи, конечно, подремонтировали, выбрали ту, что поновей, а обыденную рабочую, неприглядную, заношенную, прожжённую, заштопанную было решено с территории части от греха подальше с глаз долой убрать (а ну как гость пожелает в каптёрку-сушилку заглянуть!). Далеко прятать не было нужды — сразу за забором начиналась тайга. Облюбовали поблизости огромную поляну, завалили её барахлом, выставили часовых. За время авральной (кто служил — поймёт!) бессонной подготовки к приезду высокого гостя все мы прилично вымотались, грядущий смотр не сулил ни тепла, ни восторга, лишь любопытство примиряло с действительностью и бодрило — всё-таки очень хотелось увидеть живого брата команданте Фиделя. Увы и ах! Буквально за несколько минут до появления кубинской делегации я — на тот момент младший командир, сержант — получил приказ от начальства сменить часовых, охранявших полковое имущество за забором, и лишился, таким образом, радости долгожданной встречи. «Наша служба и опасна и трудна...». Но, если честно, я тогда нисколько не огорчился, а даже наоборот. Развёл свежих часовых по периметру поляны и потом до позднего вечера сладко отсыпался там же в лесу, зарывшись в солдатские шмотки. Про то, как мои товарищи «демонстрировали солидарность» с Раулем Кастро, не разглядев его толком в многозвёздной толпе сопровождающих, они мне подробно расписали устно на следующий день, а позже знакомый штабной фотограф подарил этот самый памятный снимок.

На фото:
Министр обороны Республики Куба Рауль Модесто Кастро Рус и командующий Забайкальским военным округом генерал полковник Пётр Алексеевич Белик в штабе нашего полка.

КУБА — ЛЮБОВЬ МОЯ!
ОСТРОВ ЗАРИ БАГРОВОЙ...
Незабвенный муж моей сестры ныне покойный Боря Шнапер страстно мечтал побывать на Кубе. Он писал серьёзную музыку, был известным композитором, человеком творческим, искренним, романтическим, для него поездка на Остров Свободы значила больше, чем просто заграничное путешествие, хотя в те весёлые годы даже посещение Болгарии считалось выдающимся событием, достойным упоминания в мемуарах. И вот где-то в конце 1970-х, казалось бы, несбыточное вдруг стало сбываться. В Союзе композиторов организовали тур, составили списки, собрали необходимые документы, отправили в ОВИР — могущественную полумистическую организацию, где решалось, достоин ли тот или иной советский гражданин представлять свою страну за рубежом. Время шло-шло и уже начинало поджимать, а решение по персональному делу моего родственника всё не выносилось. Наконец до Бориса, как говорится, дошло, что причиной проволочек могла стать только его нестандартная фамилия. Как раз в тот период по договорённости между СССР и США советские евреи получили выстраданную возможность, якобы, вернуться на историческую родину в Израиль, и власти всеми правдами-неправдами пытались притормаживать процесс массового исхода.
Зять был патриотом России, на историческую родину не стремился, а из-за русской мамы даже полноценным евреем не мог считаться, тем не менее, становилось ясно, что бюрократическая машина вот-вот похоронит его светлые надежды. И тогда он решился написать вопиющее письмо на партийный верх, по-моему, лично Брежневу. В послании поделился обидой, посетовал на нечуткость, и, между прочим, обозначил риторический, как в классических еврейских анекдотах, вопрос, дескать, таки справедливо ли отказывать в праве увидеть воочию успехи социалистического строительства на Кубе человеку, дед которого во время Великой Октябрьской социалистической революции устанавливал (и это была сущая правда!) Советскую Власть в Сокольниках или...
Поездка состоялась. Из-за океана Боря привёз кокосовый орех, инкрустированный цветными стёклышками. А вот его рассказы об Острове Зари Багровой я почему-то не запомнил.

ГРАЖДАНИН НАЧАЛЬНИК
У меня есть друг Ион Владимирович Киструга — замечательный молдавский кинорежиссёр, оператор, фотограф. Живёт он в Кишинёве. Жена Ира зовёт его Ванюшкой. Для меня он тоже Иван...
Дело было лет тридцать назад ещё при социализме. Приехал Иван Владимирович в Москву по своим кинематографическим делам. Конечно, мы встретились. Естественно, через некоторое время отправились в магазин что-нибудь прикупить за встречу. Подходящая торговая точка была на Покровке (в то время улица Чернышевского) недалеко от места моей работы. У входа пришлось посторониться, чтобы выпустить на улицу уже отоваренную тётю неопределённого возраста, явно видавшую виды и успевшую слегка опохмелиться. Оценив галантность кавалеров, она удостоила гордым взглядом стоявшего впереди Ваню, вдруг ойкнула, стушевалась, отступила и очень радушно стала его приветствовать, почти запела: «Какие люди! Проходи, красавчик, пожалуйста, не стесняйся, мол, будь как дома!». Мой друг, немного ошалев, спросил: «Ты что, знаешь, кто я такой?», — тётя, подбоченившись, ответила: «А то! Начальник Кубы!». Я взглянул на Ваню и обомлел — передо мной стоял молодой высокий кудрявый и бородатый Фидель Кастро! Один в один! Как же я раньше-то не заметил поразительного сходства?! Зато, видно, наша тётя была очень внимательна на лагерных политинформациях...
Жизнь сама придумывает анекдоты. До сих пор хохочем!
Куба, Революция, Социализм, Кастро — легендарная Эпоха! И вот она закончилась...


На фото:
Мой молдавский друг Ваня и начальник Кубы Фидель. Как говорится, найдите отличия.
ГОРКОМОВСКИЙ НА БЕЗБОЖНОМ 7
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПУБЛИКАЦИЙ ОТ 10.02.2018; 16.02.2018; 22.02.2018;
10.03.2018; 17.03.2018; 04.04.2018


«КАБЫ НЕ БЫЛО ЗИМЫ В ГОРОДАХ И СЁЛАХ,
НИКОГДА Б НЕ ЗНАЛИ МЫ ЭТИХ ДНЕЙ ВЕСЁЛЫХ...»
Зимой футбольное поле Стадиона заливали водой из пожарного шланга, получался каток, и я иногда вечером после школы катался там на коньках. У административной избушки на столбе горел фонарь, слегка освещавший лёд. Часто компанию мне составлял живший по соседству со спортивной ареной ещё один мой одноклассник Коля Кочетов. С однофамильцем Геной они сидели за одной партой. Колин отец — Николай старший — был фотографом, работал, как и мой, в газете «Трудовая новь». Естественно, что большинство сохранившихся у меня фотокарточек той поры — его рук дело. А Николай младший впоследствии выучился на стоматолога, переехал в Москву и однажды вылечил мне зуб, может, и вырвал, но потом мы как-то растерялись...
Однако на тупых Снегурках, прикрученных верёвками к валенкам, удобней и веселей было разъезжать по дорогам и тротуарам вблизи Дома. Снег под колёсами автомашин, под копытами и полозьями гужевого транспорта, под ногами пешеходов уплотнялся до почти ледяного состояния, поэтому скорость можно было развивать приличную. А вот лыжный бег практиковался только на уроках физкультуры и в спортшколе, на «свободе» все лыжники предпочитали кататься с горок. Требовалась определённая сноровка, чтобы, например, в лесу без падений съехать со слаломной Семивёрстки или с крутой до обмирания Вышки. Друзья мне напомнили названия остальных трасс для спуска в том районе: Гора Любви, Ясли, Аппендицит, Лощина, Старуха, Могила. Фантастика! Будто перечисляются этапы нашей грешной жизни! В городской черте круглосуточно «работала» удобная для всех гостеприимная горка, спускавшаяся к «Амуру» на задах неразлучной пары двухэтажных жёлтых домиков-близнецов (в одном из них жил Гена Кочетов), которые своими забавными волнистыми фасадами до сих пор украшают Советскую улицу. Мне почему-то кажется, что у горки было прозвище Машка, и летом на её склоне окрестные жители выращивали картошку.
Коньки, лыжи, санки, снежные бабы, крепости, снежки — все эти традиционные дворовые зимние «предметы» мы, конечно, с прилежанием проходили, но были у «горкомовских» и особые забавы, о которых до сих пор вспоминаю с мальчишеской гордостью. Например, игра в догонялки на заборе с прыжками различной сложности (вплоть до сальто) в подзаборные сугробы. Без валенок такое было не проделать. Действительно ведь бегали (не ходили!) друг за другом по «гребню» деревянного забора, перескакивая через «пропасти» в местах, где доски отсутствовали. Теряя равновесие, успевали сгруппироваться и красиво упасть в нужную сторону в глубокий мягкий селезнёвский сугроб, благо, снега было всегда достаточно. Или не успевали сгруппироваться, тогда приземлялись не так роскошно на какую-нибудь соседскую поленницу. Однажды ноги Вовки Тихонова скользнули в разные стороны, и он с ходу оседлал нашу «беговую дорожку» шириной не более пяти сантиметров. Вспоминаю, и снова мурашки по коже! Но обошлось. Вовка благополучно вырос, имел двух жён, родил трёх детей. К сожалению, убеждённо много выпивал и умер рано — в 50 лет. Вечная память!..
Ещё одно наше экстремальное развлечение — закаливание. В мороз градусов под двадцать мы пробирались на заваленные снегом огороды за садиком подальше от родительских глаз, снимали с себя всю одежду до пояса и стояли, кто сколько выдержит. Так как эти процедуры на свежем воздухе периодически повторялись, делаю вывод, что никто из нас всерьёз не заболевал...
Короткие зимние дни, школа, домашние задания — времени на настоящую жизнь не хватало катастрофически! Поэтому каждый нормальный ребёнок утром в сезон морозов первым делом внимательно прослушивал новости Местного радио, а точнее, прогноз погоды, с замиранием сердца ожидая и страстно желая услышать заветные слова диктора: «В связи с сильным морозом занятия в школах отменяются». Ура! Теперь можно было спокойно умыться, позавтракать, дождаться, когда родители уйдут на работу, и... бежать к друзьям на улицу. Начальные классы не учились при минус 25, с первого по восьмой — при минус 28, при более низкой температуре школы закрывались для всех. Два-три раза за зиму мы получали, таким образом, дополнительные каникулы разной продолжительности. А сообщал об этом в рассказовском эфире наш сосед Сергей Семёнович Тихонов, который из партийного функционера вдруг переквалифицировался в радиожурналиста. Надо отдать должное дяде Серёже — с ним городское радиовещание стало популярным. Повысился рейтинг, как сейчас говорят. Выпуски новостей и другие передачи приобрели особую доверительную, домашнюю интонацию, что немудрено, ведь записывал он их на большущий катушечный магнитофон, в основном, по вечерам в квартире на Безбожном, закрывшись в детской спальне. В соседней же комнате в это время мы с его сыновьями играли в свои игры...

«ЭХ, ДОРОГИ...»
Стадион и далее Булгаков сад, Кирпичный пруд — наши детские интересы в юго-восточном направлении от Дома. А следуя на восток мимо нового кинотеатра «Смена»; нового Колхозного рынка; по улицам Максима Горького и Восточной (в народе — Аул); мимо Интерната, переехавшего из центра на окраину в новое здание, мы добирались до Бездушного куста — небольшого лесочка километрах в двух от города. Ничего особо любопытного мы там не находили, а посещали Куст примерно раз в году в порядке сезонного обхода досягаемых территорий, так сказать, для «галочки».
На западе важными были Лесная улица (главная дорога на Заводскую) с жёлтым Сумасшедшим домом (страшно интересно!); Кладбище, куда мы все периодически приходили с родителями проведать-поправить могилки родных и близких; и Лес, за которым в тридцати пяти километрах находился Тамбов. Тогда областной центр казался таким же далёким, как сегодня Москва, наверное.
В Лесу самым протяжённым и любимым был пеший маршрут за Мойку и Чистое озеро к железной дороге — к Линии. В конце пути сразу за Линией среди деревьев стояла вышка, с которой лесники следили за порядком в своём хозяйстве. Интересно было на неё забраться и осмотреться. На железнодорожной насыпи у рельсов мы обязательно искали и, если улыбалась удача, находили вылетевшие из-под вагонных колёс ценные сувениры — маленькие стеклянные шарики-подшипники... По грибы, цветы, ягоды и орехи ходили в сторону Красной Краулки — заброшенного старого лесничего кордона, где тогда ещё можно было, приглядевшись, заметить остатки каких-то строений. Сейчас как раз в том месте тамбовская дорога уходит в объезд Рассказово на Кирсанов.
Юго-западное направление по Комсомольской улице я отрабатывал, бывало, и по несколько раз в день, чаще в одиночку. Там жили Бабушка, дядя Петя с тётей Люсей и Ленка — рыжая двоюродная сестра. Там в Газете работали папа и мама, там после меня в Садике № 5 тянул дошкольную лямку мой брат Андрейка.
Юг — это Спортшкола, Дом Пионеров, изредка Горсад и Тамбовка.
А вот дорога на Север — горемычная дорога. На Арженке и на пути к ней находилось большинство лечебных заведений города. В арженскую больницу раза два в год врачи обязательно укладывали мою старшую сестру Веру-Веруню. У нее были проблемы с сердцем и из-за ревматизма болели руки-ноги. Помню, как на ночь мама растирала Веру очень пахучей жидкостью — Сивухой. Иногда и мне доставалось за компанию. Согревающая была растирочка — как я понимаю, спирт какой-то неочищенный. Наш Дом для таких болячек оказался не совсем подходящим — он весной и осенью отсыревал: по потолку и углам расползались большие некрасивые пятна плесени. По этой причине семья стояла в очереди на получение более «здоровой» квартиры. Вера лечилась, а мы приходили её проведать, приносили какие-то вкусности. В такие моменты я молча завидовал сестрёнке — хотелось тоже поболеть и получить за это гостинец. После Больницы Веруня уезжала долечиваться в Санаторий куда-то под Мичуринск. Все эти неприятности происходили, как правило, во время учебного года, но сестрица, вернувшись в родные пенаты, умела быстро наверстать упущенное и всегда хорошо училась. Мало того — она и гимнастикой успела позаниматься в Спортшколе, и скрипку некоторое время осваивала в Музыкальной, правда, нехотя... В той же тревожной сторонке на дальнем берегу Заводского пруда в красивом большом деревянном доме — в сохранившемся, как говорили, со старых времён барском особняке находился Туберкулёзный диспансер. Папа — заядлый курильщик с детских военных лет — кашлял так громко и подолгу, что не только наша квартира «ходуном ходила», но и весь Дом вздрагивал. Периодически он брал удочки и перемещался в Тубдиспансер лечить свои «тяжёлые» лёгкие, а я прибегал по утрам его навестить и заодно вместе порыбачить.
Зубной (стоматологический) кабинет — главная и единственная лично для меня в то время медицинская «засада» — как нетрудно догадаться, тоже находился на Арженке в Детской поликлинике. Огромная грозная «тётя-садистка» в белом халате страшными блестящими пыточными орудиями истязала мою челюсть, расковыривая, сверля и вырывая бедные больные молочные зубы. При этом она громко отчитывала меня за то, что я, будто бы, сопротивляюсь и даже дерусь.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
СНОВА-ЗДОРОВО!
Снова-здорово! И снова так здОрово!
С нами природа торгуется вешняя,
Снова любовь предлагает недорого,
Снова на уши нам солнышко вешает.

Снова обманет, и нам это нравится —
Сами не прочь обмануться ещё раз сто!
Снова весною мы счастливы маяться!
Снова-здорово! Расплатимся возрастом...
МОЙ КРЕСТ
Я Крест Христа поднять не в силах —
Червяк я грешный, скоморох.
Но крестик личный до могилы
Я донесу, поможет Бог.
ГОРКОМОВСКИЙ НА БЕЗБОЖНОМ 6
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПУБЛИКАЦИЙ ОТ 10.02.2018; 16.02.2018; 22.02.2018;
10.03.2018; 17.03.2018


«ЛЕТО — ЭТО МАЛЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ...»
Походы в лес начинались ранней весной, с появлением подснежников и берёзового сока. Затем по очереди поспевали сморчки, ландыши, колокольчики, земляника, черника, орехи и вообще грибы. А на лесных водоёмах — Клюквенном болоте, на озере Мойка, Чистом озере — мы рыбачили, купались до посинения, загорали до почернения (кожа на плечах шелушилась постоянно).
Очень мне нравилось на Мойке ловить золотисто-красных карасей. Они были маленькие, но их было много. Так что иногда даже удавалось внести свой вклад в семейную продовольственную корзину. В такие дни я вставал очень рано, затемно и, если никто из друзей не присоединялся, шёл один через лес по тропинке, как помню, километров пять, рассчитав время, чтобы успеть забросить удочку в момент, когда солнышко только-только всплывало над лесом. Волшебный пейзаж, птички запевают, на неподвижной воде — красненькая головка поплавка из гусиного пера. Вот она начинает слегка подергиваться и вдруг резко уходит под воду. Подсекай! Не зевай! Положительные эмоции — на всю жизнь...
Ловилась рыбка и в черте города: на Заводской, на Кирпичном пруду, на речке Тамбовке.
Мой папа, Виктор Николаевич, обожал это дело и иногда брал меня с собой на взрослую рыбалку. Выезжали редакционные рыболовы, как правило, на служебном «Москвиче», водитель которого Олег к увлечению начальников-журналистов относился с прохладцей и любил подсмеиваться над ними. А среди «профессионалов» каждый раз начинался спор: кто больше и крупнее поймает. Забывая о своей коротенькой бамбуковой удочке, я следил за состязанием и очень «болел» за отца. Однажды он, простояв полдня в воде (в высоких сапогах) и наловив явно больше всех, в конце концов обнаружил, что привязанная к поясу и наполовину погруженная в воду сумка, в которую он складывал улов, прохудилась, а рыбка уплыла. Как же отец огорчился! А как я огорчился и обиделся за него! Зато сразу тогда приободрились и стали очень остроумными, поникшие было, друзья-соперники-интеллигенты, и, конечно, от всей души повеселился «пролетарий» Олег.
Самой же незабываемой (по отзывам непосредственных участников) оказалась рыбалка с ночёвкой на Лупиловских прудах в районе посёлка Зелёный — лагерной Зоны с сидельцами-уголовниками. На тех прудах водился белый карась в неимоверном количестве. Был он очень голодным и бросался даже на пустой крючок — рука уставала тягать добычу. Я бывал там с отцом, и вот однажды наша двор-компания отправилась в Лупиловку без взрослых и без спроса. Дорога дальняя — сначала в кузове попутного грузовика, а потом пешком с десяток километров по солнцепёку. Было нас человек 5-6. Точно помню Сашку и Вовку Тихоновых, Серёжку Селезнёва и Вовку «Власа». Добрались мы до места уже совсем уставшие, а «сумасшедший» карась по закону подлости именно в тот день клевать не захотел. Время — к вечеру, надо бы возвращаться, а у нас ноги не идут. Недолго думая, решили заночевать в стоге сена недалеко от берега. Селезнёв и «Влас» всё-таки ушли — видно, у них дома было построже, либо остаться ночью в поле показалось им пострашней. Стало очень-очень темно, мы закопались в сене, пошептались, попугались, посмеялись и уснули. Разбудили нас крики, рёв мотора, яркий свет — это за нами на грузовике приехали отцы (дружок Селезнёв показал дорогу). Почему-то мы даже не предполагали такой вариант развития событий. Должно быть, «наподдали» нам всем, как следует, но не чересчур, иначе бы я запомнил наверняка.
Было нам в ту пору всего-то по 10-13 лет. А бесшабашно-смелое поведение основывалось на абсолютной уверенности, что нам повезло родиться в самой безопасной, самой справедливой, самой сильной и самой счастливой стране в мире. После страшной войны с фашистами, после ужасной сталинской войны с «врагами народа» жизнь, несмотря на постоянные «временные трудности», действительно становилась лучше и веселей. У нас было всё необходимое для счастья: любимые родители, сёстры, братья, бабушки, тёти, дяди, друзья, двор, футбол, лапта, клёк, лыжи, коньки-снегурки, книжки, шахматы, шашки, лес, рыбалки, речки, пруды, собаки, голуби, кусок чёрного хлеба, смазанный подсолнечным маслом и посыпанный солью. И солнце светило для нас, и луна подсвечивала нам! И потому росли мы, и радовались без опаски...
Любимым культурным развлечением было посещение кинотеатра «Ударник». Он находился на Советской улице в дореволюционном здании с колоннами. Изначально там был купеческий то ли магазин, то ли склад, а, может, и то и другое. Перед кинотеатром справа от входа стояли два автомата «Газированная вода». Утолить жажду можно было из общего гранёного стакана, опустив в специальную щель монетку в три копейки (с сиропом) либо копеечку (без сиропа). Аналогичный результат достигался иногда с помощью резкого удара открытой ладонью по той же самой щели. Позади здания располагался небольшой садик с фонтаном и деревянным туалетом типа «МЖ». Пару раз в месяц обновлялся репертуар: два фильма для взрослых и два для детей. Мы смотрели практически все детские картины, благо билеты стоили дёшево (10 копеек), а, если не было специального возрастного ограничения («Детям до 16 не разрешается!»), старались попасть и на взрослые. Семейные выходы в кинотеатр тоже практиковались. Такие случаи обязательно отмечались сливочным мороженым в вафельных стаканчиках. На знаменитые фильмы («Человек-амфибия», «Фантомас»...) ходили по много раз. Помимо «законных» просмотров мы изыскивали возможности «прорваться» в кинозал ещё и нелегально — бесплатно. Отрабатывались три варианта: 1) в сутолоке прошмыгнуть в фойе мимо билетёрши; 2) после оплаченного сеанса затаиться под-между рядами и дождаться следующего; 3) летом просочиться в зал через открытые для вентиляции выходные уличные двери. В этих авантюрах удачливее и настойчивее всех был, несомненно, Вова Татарников, по-уличному «Татарин». У меня, может быть, раз или два получилось — не помню. До сих пор иногда во сне снова скрытно проникаю в вожделенный Голубой или Зелёный зал давным-давно не существующего «Ударника». Новый кинотеатр «Смена», хоть и находился территориально ближе к Дому, не оставил в душе таких устойчивых и живых воспоминаний...
Каждый Божий летний день, если позволяла погода, и не намечалось какого-нибудь специального занятия, мы ходили купаться. Чаще — на Заводскую, реже — на Тамбовку, иногда — на Мойку, Чистое, Кирпичный.
Заводская — так все называли пруд на Арженке. Мне кажется, никто и не задумывался, каким боком и к какому заводу он относился. Тогда там всё относилось к Суконному Комбинату Всесоюзного Значения. Теперь понимаю, что название пошло не от слова завод, а от слова заводь. Искусственный водоём был устроен при помощи небольшой бетонной плотины (с которой нырять было хорошо!) на маленьком безымянном притоке речки Арженка, широким ручьём протекавшей через весь город. Псевдонимом «Амур Вонючий» речку наградили земляки после того, как во время Великой Отечественной войны из-за поломки очистных сооружений в неё полились цветные и очень пахучие отходы Комбината...
А пруд был чистым, с пологим песчаным берегом на той стороне, где обычно располагались «городские» ребятишки, и с обрывистым, поросшим зелёной травкой противоположным берегом, где хозяйничали «арженские». Закопавшись в белый мелкий песочек, очень приятно было лежать, согреваясь после бесконечных до зубодробительной дрожи заплывов, ныряний, доставаний дна, игр в «крысы» (догонялки в воде и под водой) и прочая, и прочая, и прочая.
Редко, но все-таки происходили несчастья. Помню два случая, когда погибли знакомые ребята. Одна беда случилась на Заводской практически на моих глазах. Очень ловкий парень, сильный спортсмен, хороший пловец вдруг пошёл ко дну, переплывая пруд. Его не сразу нашли на глубине и откачать не сумели. Другой мальчик по фамилии Князев, купаясь на Кирпичном, неудачно нырнул с берега и воткнулся головой в глинистое дно. Подобное и со мной случалось не однажды, но без травм, а тут не повезло, и парень сломал шею. Друзья вытащили его, не дали захлебнуться, но он всё равно не выжил. Жутко было слушать рассказы (может, и выдуманные), как он кричал на всю больницу, что не хочет умирать. Конечно, при большом скоплении детей без присмотра риск утонуть был достаточно велик. Однажды, получив в бесчисленный раз ногой по голове, успел подумать что-то вроде: «Неужели?!». Соскользнув с огромной накачанной воздухом камеры от тракторного колеса, вокруг которой плескались семь-восемь пацанов, я безуспешно пытался между ними вынырнуть на поверхность, пока не сообразил отплыть под водой подальше в сторону. Слава Богу, не запаниковал! Дышал я после этого очень жадно...
Летом наша компания обязательно регулярно навещала городской стадион «Спартак». Маршрут специально немного округляли, чтобы пройти мимо цеха Горпищекомбината — длинного одноэтажного здания рядом с красно-кирпичной водонапорной башней на улице 8-го Марта. В сторону от прямого пути нас уводили божественные кондитерские ароматы. Некоторые цеховые окна почему-то были наглухо заколочены. Обнаружив однажды, что можно отогнуть плохо закреплённый уголок жести и просунуть в отверстие руку, мы полакомились какими-то пряничными обрезками — отходами сладкого производства. Было очень вкусно. Но потом, уже дома я вдруг осознал, что участвовал в воровстве, и долго не мог заснуть, со страхом предчувствуя неизбежное разоблачение и наказание...
С тем же местом у башни связана ещё одна история. Как-то раз мы встретили там знакомых ребят и они, указывая на припаркованную неподалёку большую машину с цистерной, поведали, что вот уже несколько дней не появляется шофёр, а цистерна наполнена вином — это они точно установили, открутив кран и попробовав на вкус вытекающую жидкость. Мы похихикали и пошли дальше, тогда это была совсем не наша тема. Ребята же, конечно, рассказали про «пьяную» машину людям более взрослым и заинтересованным. Неделю, а может и дольше, стоял там автомобиль. Всё это время вокруг в празднично-лихорадочном настроении хороводились посвящённые. Конечно, хотелось успеть выпить всё. Халява!..
На Стадионе можно было побегать с мячом по настоящему футбольному полю, «постучать» по настоящим воротам или просто с трибуны посмотреть на настоящую игру взрослых. Тогда в городе существовало несколько команд, и проводились соревнования. А однажды даже состоялось Первенство России по... Ручному мячу (так назывался отечественный Гандбол). Поле укоротили разметкой, поставили ворота поменьше, и в течение какого-то времени рассказовцы ежедневно наслаждались невиданным зрелищем. Особенную симпатию я лично почему-то испытывал к команде из города Грозный — переживал за чечено-ингушей. В Советском Союзе (СССР) эти два народа жили вместе в одной автономной республике — Чечено-Ингушской АССР, которая входила в состав Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР).
Как-то раз на Стадионе произошла мальчишеская драка, в которой я не участвовал и жалею об этом всю жизнь. Дело было весной или осенью, в школах ещё или уже шли занятия, но погода стояла летняя. В предыдущей главе я упоминал, что Сашка Тихонов учился в Интернате вместе с детьми, которые там и жили. Очевидно, для сплочённых аборигенов мой друг оставался чужаком. В тот пригожий денёк его класс привели на Стадион побегать-поразмяться на приволье. Почему-то и я оказался там же. Ничто, как говорится, не предвещало форсмажора. И вдруг прямо перед собой на земле я увидел остервенелую кучу-малу. Дрался Сашка. Дрался один против всех своих одноклассников. Дрался молча. А я, как зачарованный, стоял, смотрел и ничего не предпринимал. Не среагировал, не бросился на помощь. Пока решал, что делать, сражение закончилось — взрослые разогнали. Помню, что своё недостойное поведение осознал ещё во время драки. После, оправдываясь, врал Сашке, будто кого-то стукнул, хотя он и не требовал никаких объяснений... В общем, стыд и срам занозой засел в моей душе на многие-многие годы, думаю, что навсегда. Хорошо, что нет худа без добра — совестливая эта заноза бывала мне в жизни и очень полезна. Наверное, Бог специально не заживляет подобные раны, помогая людям не повторять подлых поступков. Точно так же неизбывно саднят воспоминания о когда-то незаконченных или недобросовестно исполненных делах.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
МЫ — ТВАРИ!
Опять активно ищем виноватых. Неистово обличаем крайних. Как будто не понимаем, в чём и в ком дело. Если действительно не понимаем, почему же почти не удивились, услышав о трагедии? Да потому, что знаем — дело в нас самих! В нашей лени, чёрствости, некомпетентности, надежде на авось, жажде наживы, скупости, жадности, в нашем пофигизме, мздоимстве, кумовстве... Этот позорный набор у нас называется «умением жить».
Мы сжигаем в торговых лагерях смерти наших детей и их пеплом посыпаем свои обезумевшие головы! Мы — безумные твари!
Всё. Молчу. Траур...
ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ АМЕРИКАНО-РОССИЙСКО-ГРУЗИНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ
В один из своих частых приездов знаменитый американский миллиардер Арманд Хаммер — лучший друг СССР, как его называли у нас в стране, — решил посетить мавзолей В.И.Ленина, но время было неурочное, путь ему преградила охрана. Тогда иностранец достал из кармана пиджака записку, протянул её милиционеру, тот прочитал, козырнул и освободил проход. Записка была такая: «Прошу пропускать ко мне товарища Хаммера в любое время дня и ночи. Ленин»... Как любой хороший анекдот, эта история недалека от правды. Легендарный бизнесмен, инициатор строительства московского Центра международной торговли («Хаммеровский центр») действительно, был лично знаком со всеми главными начальниками Советского государства от Ленина до Горбачёва...

Когда, в начале 1920-х годов, страдающая от голода и разрухи Советская Власть объявила Новую Экономическую Политику (НЭП) с частичным возвратом к капитализму, в Россию из США приехали два брата Арманд и Виктор Хаммеры. Примечательно, что их еврейские предки в своё время эмигрировали за океан из Одессы. Несмотря на молодость, братцы проявили себя настоящими «акулами бизнеса» — быстро обзавелись нужными знакомствами в большевистских верхах, наладили поставки американского зерна в обмен на икру, добились частной концессии на производство карандашей (впоследствии знаменитая фабрика имени Сакко и Ванцетти), потихоньку начали скупать произведения искусства, и много чего ещё успели они «провернуть» за почти десять лет жизни в приглянувшейся им стране Советов. Например, оба женились: старший Арманд — на дочери бывшего царского генерала Ольге фон Рут (Вадиной), младший Виктор выбрал менее известную девушку, которая вскоре родила ему сына. Ребёнка назвали в честь дяди, а фамилию для удобства произношения записали — Гамер.
К тому времени Сталин прикончил НЭП, и бизнесмены засобирались домой в Америку. Дела завершили без больших потерь, а вот на семейном поприще у Виктора случилось непредвиденное — жена отказалась следовать за мужем на чужбину. Решить проблему не удалось, братья отбыли восвояси, и за ними на многие годы, как известно, «опустился железный занавес».
Наверное, непросто складывалась судьба у маленького советского Арманда, но, Слава Богу, без трагедий и репрессий. Поговаривают, что шпионами их с мамой не объявили, только благодаря тайной деятельности американского дядюшки. Якобы тот оставался агентом влияния Кремля на Западе и даже выполнял какие-то поручения Сталина. Мальчик вырос, выучился, получил высшее образование, правда, на работу его распределили всё-таки «от греха подальше» куда-то в Казахстан.
Началась хрущёвская «оттепель». В 1959-ом, когда Никита Сергеевич первым из советских руководителей гостил в Соединённых Штатах, влиятельные Хаммеры попросили его оказать содействие в восстановлении семейных связей. «Ссыльного» молодого специалиста разыскали и вернули в Москву. Перед отъездом он успел покатать друзей-казахов по степным дорогам на присланном отцовском подарке — невиданном заморском автомобиле...

С Армандом Гамером я встречался, когда работал во Всесоюзном Объединении «Союзинформкино» в конце 1970—начале 1980 гг. Он был женат на моей начальнице. Весёлый компанейский дядька, гуманитарий, начисто лишённый практической жилки. Видимо, в борьбе за существование упрямые советские гены мамы одержали безоговорочную победу над буржуйскими генами папы. Кстати, похоже, что американские родственники это тоже поняли и не завещали ему своего бизнеса, хотя какую-то относительно небольшую долю богатства выделили, конечно. Дорогая моя начальница Любовь Петровна рассказывала, что мужу не очень нравилось бывать на родине отца, что он буквально страдал от элитной жизни, которую ему там устраивали, и никогда даже не задумывался о переезде...

Дело прошлое, у замечательных Арманда с Любовью родилась замечательная дочка Вика. А потом дочка вышла замуж за замечательного грузинского юношу Семёна (с ним я тоже был знаком по работе). И у них в свою очередь появились замечательные дети, внуки, таким образом, и солнечная Грузия вступила в эту замечательную лигу наций.
Старших Хаммеров и Гамера, к сожалению, уже нет в живых, остальные члены непрерывно разрастающегося американо-российско-грузинского семейства здравствуют. Дай им, Бог, побольше замечательного!..

Я вот думаю, если переженить-породнить представителей правящих кругов наших, кажется, безнадёжно рассорившихся стран, то они, может быть, вплотную занявшись деторождением, забудут про геополитику, и тогда поспеет долгожданная разрядка в международных отношениях, и наступит, наконец, замечательный миру мир?! Хотя, с другой стороны, цари-короли сплошь были родственниками, а враждовать не прекращали.
Что же нам с ними со всеми делать-то?!

P.S. В настоящее время в США проживают правнуки Арманда Хаммера и Ольги Вадиной. Одного зовут Арманд, другого — Виктор. По традиции, как и у каждого мужчины в семье, у них на левых запястьях вытатуирована фамилия Хаммер... по-русски.




На фото:
- Арманд Хаммер — лучший друг СССР;
- Его правнук — голливудский актёр Арманд Хаммер
и традиционная татуировка.

Какую одежду Вы покупаете?








 

Рассылка

Нажимая на кнопку, Вы даете согласие на обработку своих персональных данных.