Добавить объявление
Выберите город
Вход
Выберите город
Популярные блоги
 
Последние сообщения
 
ЗАПИСКИ НЕОХОТНИКА
СЕМЬЯ — ЭТО ТА ЕЩЁ ИСТОРИЯ! ПРОДОЛЖЕНИЕ
НАЧАЛО В ПУБЛИКАЦИИ ОТ 4.11.2018

ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ К ЗВЁЗДАМ
Чудо из нынешних чудес — интернет помог мне немного разобраться в таинственной истории жизни Андрея Дмитриевича Рыбальченко — мужа моей двоюродной бабушки Надежды Митрофановны в девичестве Базилевской.
Сначала приведу факты, на первый, да и на любой другой взгляд, фантастические, но вроде бы бесспорные.
Андрей Дмитриевич родился в 1912 или 1913 году на крестьянском хуторе в Адыгее. Жил в Сталинграде, работал журналистом, потом стал военным. Начало Великой Отечественной войны встретил в звании политрука (капитана) 1-й воздушно-десантной бригады 1-го воздушно-десантного корпуса 5-й армии Юго-Западного фронта. В июле-августе 1941 года участвовал в обороне Киева, попал в немецкий плен, там вступил в ряды Русской освободительной армии (РОА) генерала-предателя Власова, служил библиотекарем в армейском штабе в Берлине.
В 1942 году вместе с полковником Красной армии Николаем Степановичем Бушмановым (кадровым разведчиком) организовал и возглавил антифашистскую организацию «Берлинский комитет ВКП(б)». Их соратником был знаменитый татарский поэт Муса Джалиль.
Осенью 1943 года Рыбальченко и Бушманов были арестованы гестапо, последовало заключение в тюрьму Моабит, а затем вместе со смертными приговорами оба подпольщика были направлены в концлагерь Заксенхаузен. Будучи особо ограниченными в возможностях, они ухитрились примкнуть к лагерному сопротивлению и продолжили делать своё опасное подпольное дело. Кроме прочего участвовали в подготовке дерзкого побега: помогли лётчику-асу Михаилу Петровичу Девятаеву под чужим именем с аэродромной командой попасть на секретный объект, где производилось и испытывалось гитлеровское «оружие возмездия» — ракеты ФАУ-2.
8 февраля 1945 года десять советских военнопленных захватили немецкий бомбардировщик «Хейнкель 111 Н-22» и улетели на нём с полигона Пенемюнде на острове Узедом. Пилотировал самолёт Михаил Девятаев. Таким образом советское командование получило в своё распоряжение сверхважную немецкую ракетную военную тайну, что, конечно скостило Девятаеву неизбежное наказание за попадание во вражеский плен. Он на некоторое время оказался в подчинении у С.П. Королёва, и именно по представлению Сергея Павловича впоследствии получил звание Героя Советского Союза.
Андрею Рыбальченко и Николаю Бушманову повезло уцелеть в лагере, а вот на Родине их злоключения — допросы, проверки, отсидки — продолжились. В итоге Андрей Дмитриевич был сослан в город Котлас Архангельской области. Туда же вместе с дочерью и сыном за ним отправилась жена Надежда Митрофановна, уволенная с должности секретаря Сталинградского обкома партии.
В 1954 году семья перебралась в Майкоп в небольшую квартиру на улице Ленина, 92. Сын Александр отучился в местном сельхозтехникуме, работал ветврачом в одном из пригородных хозяйств, дочь стала музыкантом. Надежда Митрофановна устроилась корректором в газету «Адыгейская правда». Сослуживцам запомнились её принципиальность и ещё... категорический запрет на разговоры о прошлом супруга.
В конце жизни Андрей Дмитриевич по праздникам выступал перед земляками с рассказами о пережитом в фашистских застенках.
20 апреля 1982 года его не стало.

Очень трудно сегодня примирить друг с другом все эти ошеломляющие факты. Известно, что порядки в стране, особенно в военную пору, были суровые, недоверчивые — людей сначала сажали (в случае с дедом — за плен, за Власова), потом, если повезёт, разбирались в обстоятельствах. Но дело Андрея Дмитриевича до конца не прояснилось для окружающих и после реабилитации. И думается мне, уж не в той ли самой немецкой военной тайне — главная причина?! Пишут же, что первая отечественная ракета Р-1 — практически копия ФАУ. Похоже, наши «компетентные органы» тогда сгоряча, вмиг и надолго засекретили абсолютно всё, что даже случайно оказалось рядом с темой. И всех! Если допустить такую версию, становится понятно, почему о подвиге Михаила Девятаева написали только в 1954-м, наградили в 1957-м, а Андрей Дмитриевич Рыбальченко официально числился пропавшим без вести вплоть до 1953 года, наградить же его, насколько мне известно, и вовсе забыли. Так сложилось. Не повезло.

Из книги Михаила Девятаева «Побег из ада»:
Я познакомился, а затем и подружился с двумя смертниками: полковником Николаем Степановичем Бушмановым и политруком Андреем Дмитриевичем Рыбальченко. Это были мужественные советские люди...
....................
Я был крайне истощён, а одет хуже оборванца: лохмотья едва прикрывали тело, вместо рубашки и пиджака — дырявая, промасленная жилетка, на ногах — деревянные колодки... Бушманов и Рыбальченко достали у своих иностранных друзей по подполью и передали мне тёплую одежду...
....................
Помню такой случай. Бушманов и Рыбальченко сидели за бараком в окружении группы заключённых, среди которых был и я. Они рассказывали нам о положении на фронтах... Вдруг к ним подошли два человека: один, коренастый, широколицый, со светлыми волосами, был датчанином, другой — чернявый, круглолицый, — как я впоследствии узнал, советский лейтенант, член подпольной организации Яков Львович Крымский, который хорошо знал немецкий язык. Датчанин передал Андрею Дмитриевичу огромную коробку, наполненную продуктами, и что-то сказал ему по-немецки. Яков Львович перевел его слова:
— Это вам, дорогие Андре и Николай...
Андрей Дмитриевич поблагодарил датчанина и тут же, в его присутствии, раздал... всё, что было в коробке... я спросил у него:
— Почему же вы с Николаем Степановичем себе ничего не оставили?
— А зачем нам? Мы не сегодня-завтра попадём в крематорий. А вам надо сохранить силы для борьбы...
....................
Часто у меня было очень подавленное настроение...
— Миша, не падай духом! — ободряли они меня...
....................
— А сумел бы улететь на немецком самолете?..
— А где я его захвачу? — безнадежно махнул я рукой.
— На аэродроме, конечно, — усмехнулся Бушманов. — Устроим, если надеешься на себя, — пояснил Рыбальченко. — Жаль, что нас из этой клетки никуда не выпускают, а то бы вместе попробовали...
Как это они могут направить меня на аэродром, будучи смертниками! Но когда они... начали вполне серьёзно давать советы, как поступить в том или другом случае при захвате самолёта, пришлось задуматься. Луч надежды озарил мою жизнь. Поклялся им, что, если такая возможность представится, не остановлюсь ни перед чем... захвачу самолёт и улечу на Родину... Только бы попасть на аэродром...  Время тянулось медленно. Я начал было уже терять надежду, как вдруг однажды подходит ко мне А. Д. Рыбальченко...
— Готовься, Миша. Всё сделано. Скоро поедешь...
И действительно, на другой или третий день меня вызвали на этап.
....................
...Встреча, о которой я и думать не мог, произошла в октябре 1957 года.
Советский комитет ветеранов войны пригласил меня в Москву на встречу бывших узников концлагеря «Заксенхаузен»... Меня избрали в президиум. Я внимательно всматривался в лица сидевших в зале... Вдруг мой взгляд остановился на одном человеке, сидевшем во втором ряду с левой стороны, и сердце у меня заколотилось от волнения... Он тоже смотрел на меня... то и дело протирая платком глаза... «Неужели он?.. Возможно ли с того света ему явиться сюда?»... Да, это он — смертник, политрук Андрей Дмитриевич Рыбальченко!..
И вот мы уже стиснули друг друга в объятиях, целуемся, у обоих льются слезы... Радость переполняет наши сердца, не умещаясь в груди...
— Значит, жив! — повторял я.
— Улетел!.. А говорил: «не сумею»... — произнёс он, и знакомая улыбка озарила его лицо...

Мой геройский не совсем родной дед А.Д. Рыбальченко и М.П. Девятаев

Крылатое выражение «через тернии к звёздам», мне кажется, как раз об этих сильных невероятных людях. И терновники на их дорогах попадались не шуточные, и свои звёзды они в конце концов получили: Михаил Петрович — золотую на грудь, слава Богу, ещё при жизни; Андрей Дмитриевич, к сожалению, только стальную на кладбищенском надгробии в Майкопе.
СЕМЬЯ — ЭТО ТА ЕЩЁ ИСТОРИЯ!
Благодаря моей тётушке Зинаиде Борисовне Широковой (Поповой), месяц с небольшим назад отметившей 94-летие, я хоть что-то знаю о своих предках с маминой стороны.
Прадед Иоанн Попов был приходским батюшкой. Его жену Елену Ивановну тётя Зина запомнила так: ...Простая милая старушка в платочке, завязанном под подбородком, в рабочем фартуке, с «козьей ножкой» в руках (покуривала моя прабабка попадья!). Лицо продолговатое с резкими морщинами вокруг рта. Умерла во время Отечественной войны в потоке беженцев. Могилка её неизвестна...
Детей у них было трое: Александр, Борис и Елена. Средний по возрасту Борис Иванович Попов — отец моей мамы Нины Борисовны и, соответственно, мой дедушка — стал священником и попал под смертельный атеистический «замес» в 1937 году.
А бабушка Лидия Митрофановна Базилевская выросла в воронежском городе Павловск в хорошо до революции обеспеченной семье. Сохранился документ — формулярный список от 1915 года, где о её родителях, братьях и сёстрах написано следующее: «Коллежский Асессоръ Митрофан Ефимович Базилевский (второй мой прадед по маминой линии), секретарь Павловского Уезднаго съезда Воронежской губернии, от роду 51 года, вероисповедания православного. Имеет серебряную медаль на Александровской ленте в память мирнаго царствования в Бозе почившего Императора Александра III, женат на Анне Васильевне Аристовой, имеет детей, родившихся сыновей: Александра, Евгения, Михаила, и дочерей: Лидию, Елизавету, Марию, Надежду...». В графе «из какого звания происходит» написано — «сын диакона». В графе «есть ли имение благоприобретенное» — «имеетъ в гор. Павловскъ дом с флигелем».
Из записок тёти Зины: ...Митрофан Ефимович в своё время получал 1000 рублей в год, мог содержать и большую семью, и большой дом, который я прекрасно помню. В 1930 году мы жили в нём вместе с Ниной. К тому времени хозяина уже не было в живых, полдома занимали какие-то жильцы, а половина Анны Васильевны выглядела так: рядом с жёлтым деревянным крыльцом рос куст сирени, и стояла бочка с водой. Застеклённая веранда с полом, окрашенным охрой, называлась «выход». По левую сторону большого темноватого коридора — три комнаты... И, наконец, гостиная — светлая, с большими, по-моему, их было 4, окнами; между ними — кресла, на подоконниках — цветы, справа — «горка» с красивой посудой. Дом продали году в 1946-ом. Какая-то сумма досталась мне. Деньги в то время были обесценены. Помню, что купила на них селёдку перед отъездом в Абакумовку на каникулы. Адрес этого дома в 30-е годы: Въезжая, 30. Недалеко Дон. Во дворе чистый, белый песок...
О родословной Анны Васильевны ничего не знаю. Она была хорошей хозяйкой, родила и выпестовала семерых детей, содержала в красоте и чистоте дом свой. В последние годы жила у младшей дочери — нянчила внучат в сталинградской Надиной квартире, пока их всех не выгнали из той квартиры на четыре стороны. Страдала подагрой. Ходила, согнувшись, её спина была почти параллельна полу. Всё время хлопотала. Готовила на всех. Умудрялась выпекать пресные пышки в непредназначенной для этого утермарковской печи (люди постарше помнят большие металические цилиндры-колонны для отопления помещений, их ещё неправильно часто называли голандками).
Умерла Анна Васильевна, как неоднократно сама себе загадывала — «чтобы никого не утруждать». Несла ложку с солью для готовящегося борща, упала и умерла. Соль рассыпалась рядом...

Стало быть, и Анна Васильевна мне прабабушка. О трагической судьбе её дочери Лидии Митрофановны (бабушки), если кому интересно, можно прочитать в публикациях «Поповны Поповы и красное колесо» от 22-го и 29-го октября, здесь же я предлагаю рассказ тёти Зины о моей бабушке двоюродной, младшей из семейства Базилевских — Наде.
Она жила в Сталинграде, куда в 1943 году Зинаида Борисовна (тогда ещё, конечно, просто Зина) приехала после школы из тамбовского села Абакумовка учиться на врача. Там на её глазах и развернулась эта непростая история:

Надежда Митрофановна была коммунисткой, рачительницей Советской власти, убеждённой атеисткой, я бы даже сказала, атеисткой воинствующей. Она разорвала все отношения со своей сестрой Лидой, когда та вышла замуж за священника — он был в глазах Нади чудовищем, врагом идейным и прочая, и прочая, и прочая, и не человеком даже.
Тётин же супруг Андрей Дмитриевич Рыбальченко, политработник Красной Армии, ушёл на войну и пропал без вести. Надежда работала в редакции областной газеты (она отлично знала и очень любила русский язык), а после разгрома гитлеровцев под Сталинградом — в комиссии партийного контроля в областном комитете...
Город был разрушен до основания. Помню обгоревшие остатки зданий, холмы из кирпичей, земли, ржавого металла, проволоки. Помню между теми холмами тропочки, по которым туда-сюда сновали люди. Людей было много, на их лицах не было никакого уныния, это меня тогда удивляло. Живыми и родными казались уцелевшие каменные фигурки детей, что у вокзала...
Здание обкома отстроили в первую очередь. Тётя рьяно относилась к службе. На работе её очень ценили, награждали разными медалями, выделили квартиру в Бекетовке — престижном районе, уцелевшем от бомбежек. Я знала двух высокопоставленных товарищей (Цвиклист и Молявко), признававшихся ей в любви...
И вдруг тётя Надя получает письмо от живого Андрея Дмитриевича из Печоры, куда он, оказывается, был сослан, помаявшись прежде какой-то срок в Гулаге. Дело известное: попал в немецкий плен, хлебнул лиха, ходил в полосатой робе смертника с нашивкой-мишенью в районе сердца; радовался, как ребёнок, освобождению, думал, что теперь-то домой, но на границе — арест и снова лагерь, уже свой родной советский...
Тёте предложили выбор — отказаться от мужа «врага-предателя», либо освободить себя и от работы в обкоме, и от льгот, и от квартиры. Ничуть не колеблясь, она выбрала второе. С большим трудом нашла должность машинистки в какой-то конторе. Переселилась с мамой Анной Васильевной и двумя детьми-школьниками в тёмную холодную барачную комнатку.
На собрании, во время которого Надежду Митрофановну лишали партбилета и всего остального ранее заслуженного, один человек не побоялся проголосовать против. После реабилитации Андрей Дмитриевич специально приезжал к нему в Сталинград, чтобы пожать руку...
Примерив на себя роль «отщепенца», вдоволь хлебнув большевистской нетерпимости, тётя Надя несколько переменилась во взглядах — смягчилась. Мы с ней даже подружились и переписывались потом...
Дождавшись разрешения (Анны Васильевны к тому времени уже не было в живых), тётя с детьми немедленно отправилась к мужу в северные края. А после реабилитации они выбрали для проживания южный городок Майкоп; были очень довольны — отогрелись. Там тётя Надя и похоронила своего Андрея Дмитриевича, а потом — и сына Александра.
Доживала долгий век она у дочери Галины в Москве. Умерла 12 февраля 2004 года в возрасте 89 лет.

Между прочим меня очень заинтриговала грустная, неясная и даже таинственная  повесть об Андрее Дмитриевиче. Вот что вдогонку я обнаружил в интернет-газете «Майкопские новости» от 09.04.2015:
...Среди тех, кому удалось выжить в аду, был и капитан Андрей Дмитриевич Рыбальченко... с удивительной судьбой, которая непостижимым образом переплелась с судьбой Героя Советского Союза Михаила Петровича Девятаева...
Захотелось вникнуть. О том, насколько это удалось, поведаю в следующий раз.
ДВИЖЕНЬЕ — ЖИЗНЬ!
Осень остепеняет и располагает к размышлениям, напоминает, что самое время слегка притормозить и «посчитать цыплят». Мой отец, Виктор Николаевич, рождённый в ноябре, очень не любил эту пору, особенно, её слякотную и промозглую часть, он почему-то был уверен, что умрёт именно осенью, а ушёл из жизни в середине лета. Вот и думай, гадай...

Гениальный учёный-физик Нобелевский лауреат остроумнейший дядька Пётр Леонидович Капица (1894—1984 гг.), когда ему исполнилось 87, очень забавно регламентировал человеческую жизнь:
Тему работы надо менять каждые восемь лет, так как за это время полностью меняются клетки тела и крови – ты уже другой человек.
Человек в своём развитии проходит три стадии. Первые 25 лет — это животное состояние. Человек думает главным образом о своих страстях и гораздо меньше о науке. Следующие 25 лет — смешанное состояние, ибо человек думает то об удовлетворении животных страстей, то о полезной деятельности. И только следующие 25 лет можно считать человеческим состоянием. В человеке уже не бушуют страсти, и он может посвятить себя полезной деятельности. Ну, а что касается тех 25, которые идут после 75, — то это божественное состояние. Человек становится иконой. Он ничего не делает, но на него молятся.


Эта классификация мне особенно нравится теперь, в возрасте «человеческого состояния», когда далеко не все занятия надоели, и до «иконы» ещё дожить надо. Но на досуге, конечно, я подумываю и о «божественном», по определению Капицы, периоде, и гадаю, что же последует далее. Вот было бы здорово за краем мирским обнаружить хорошие стихи и чувство юмора!
Например:

ИГОРЬ АГЛИЦКИЙ.
ЖИЗНЬ В 100 СЛОВ

Колыбель. Пеленки. Плач.
Слово. Шаг. Простуда. Врач.
Беготня. Игрушки. Брат.
Двор. Качели. Детский сад.

Школа. Двойка. Тройка. Пять.
Мяч. Подножка. Гипс. Кровать.
Драка. Кровь. Разбитый нос.
Двор. Друзья. Тусовка. Форс.

Институт. Весна. Кусты.
Лето. Сессия. Хвосты.
Пиво. Водка. Джин со льдом.
Кофе. Сессия. Диплом.

Романтизм. Любовь. Звезда.
Руки. Губы. Ночь без сна.
Свадьба. Тёща. Тесть. Капкан.
Ссора. Клуб. Друзья. Стакан.

Дом. Работа. Дом. Семья.
Солнце. Лето. Снег. Зима.
Дочь. Пелёнки. Колыбель.
Стресс. Любовница. Постель.

Бизнес. Деньги. План. Аврал.
Телевизор. Сериал.
Дача. Вишни. Кабачки.
Седина. Мигрень. Очки.


Внук. Пелёнки. Колыбель.
Стресс. Давление. Постель.
Сердце. Почки. Кости. Врач.
Речи. Гроб. Прощанье. Плач.

***

ВАДИМ ЖУК
Довольно долго здесь топтались,
Топырились и выступали,
Кидались пальцами понтами,
Лопатой воздух колупали,
И вроде были мы талантливы,
Но только взяли это к сведенью,
Как — глядь — с улыбкою имплантовой
Финита Карловна Комедия.
Лови свой шанс, свой вдох озоновый,
Не то дождёшься —
Сошлют опять в сперматозоиды
И хрен пробьёшься.
***

Словно персонаж драматической пьесы — ты вступаешь в мир. Светлыми проспектами и тёмными закоулками шагаешь по земле, пылишь, глотаешь пыль, стареешь. Проживаешь по порядку все картины, действия и явления, согласно роли, отведённой тебе небесным Режиссёром. В конце пути приостанавливаешься, чтобы откланяться — и мир провожает тебя либо молчанием, либо аплодисментами. Их ты, к тому времени глуховатый, всё равно не слышишь, как и не можешь уже сослепу разглядеть последних зрителей спектакля, разыгранного с твоим участием. Ты сходишь со сцены, а посетители театра уносят с собой, как программку, звуки твоих шагов, результаты твоих дел, тепло твоей души. Большинство, конечно, расстаётся с твоей афишкой у ближайшей урны, и лишь совсем немногие оставляют её на память...
Потом, нежась в ослепительно белом кучевом облачке, лакомясь духовной пищей — которой не счесть в окружающей синеве — вновь обретший слух и зрение ты замечаешь, как внизу по твоей кривой дорожке в знакомых декорациях стремится к славе очень похожий на тебя человек-артист. Он не обращает внимания на расставленные тобою вешки, искрит, задевая их, но всё же признательно поднимает глаза к небу и прикладывает ладонь к сердцу.
И ты шепчешь: «Господи, спасибо, что устраиваешь нам на земле пусть и очень короткую, но такую классную горе-веселуху!

УХОДЯЩАЯ НАТУРА. АВТОПОРТРЕТ

Заметьте — натура уходящая, то есть ещё способная самостоятельно передвигаться. «Движенье — жизнь!», — не устаёт повторять моя рассказовская без пяти дней 85-летняя тётя Люся с Комсомольской улицы. Я с ней всегда соглашаюсь и, помолившись, продолжаю вышагивать...
МНЕ ПЕСНЯ ОСЕНЬЮ ЖИТЬ ПОМОГАЕТ...
Люблю придумывать к фотографиям «музыкальные» подписи:

Был кудрявый-раскудрявый...

Летний друг оказался вдруг...

Птичий стан. Ноты для хора а капелла.
Вон лето пролетело и — ага...

Ну, а изображение первоснежной «яичницы с беконом», по-моему, можно рассматривать как иллюстрацию к следующей известной детской песенке:

Ах, глазунья, ты глазунья,
Твои глазки хороши,
Мы яичницу-глазунью

Полюбили от души!
МОЙ МОЛДАВСКИЙ ДРУГ ИВАН
В Кишинёве умер Ваня Киструга. Месяца не дожил до 67. Сегодня похороны.
Что ж тут скажешь?! Всё-таки попробую, как знаю. Наверное, надо.



Ион Владимирович был замечательным человеком, настоящим, как у нас говорят, мужиком — сильным, упрямым, увлечённым, деятельным, ответственным и весёлым. Очень любил жену Иру, боготворил дочку Алису, во внучках души не чаял. Был верен друзьям. Недругам же, если они у него появлялись, никто не завидовал...

Он не зарекался ни от сумы, ни от тюрьмы. По причине своего отчаянного характера в юности побывал в арестантах; рассказывал, что сидел чуть ли не в той самой мемориальной камере, которую когда-то обживал знаменитый Григорий Котовский (похоже, малость присочинил для складности)...

Кинооператор, режиссёр, сценарист, фотограф. Иван не выпячивался, но всегда во всём оказывался в лидерах. Мог работать сутками без еды и сна. Натворил много чего...

Хворал он издавна. Как-то переболел желтухой, с тех пор, мне кажется, и начались у него постоянные неприятности со здоровьем. Однако не унывал и никогда (Боже упаси!) не жаловался, только огорчался, что болячки мешают жить «на полную катушку». Я по этому поводу ему эпиграмму адресовал:
Жизнь достала до печёнки,
Но я знаю — ты не зол,
Ведь с тобой твои девчонки
И мужской бессменный пол.
Он посмеивался: «Раньше я был здоровым и красивым, а теперь я просто красивый!»...

Мало кто чувствовал и понимал «шутки юмора» так хорошо, как Ванька. В своё время мы славно похохотали. Однажды в Москве его всерьёз перепутали с Фиделем Кастро, приняв за «начальника Кубы». Он подыграл. Это был восторг — все окружающие от смеха плашмя лежали в том винном магазине. С ним было весело даже тогда, когда мы в его машине сразу после войны ехали по Приднестровью, а вдоль дороги стояли щиты с надписью «Заминировано!»...

Иван много раз собирался посетить Рассказово. Он интересовался историей молокан (религиозная секта «Духовные христиане»). Говорил, что, было дело, снимал сюжет о русском молоканском селе в Молдавии и, конечно, хотел бы посмотреть на места, откуда вышли предки тех сельчан. К сожалению, с поездкой так и не сложилось, но всё же некоторых своих товарищей-земляков я с Ваней познакомил. Они сегодня горюют...

Мой друг до последнего не знал, что надежда уже умерла, а, может, и не хотел знать. Его выписали из больницы, мы разговаривали по телефону. Он объяснял, что до полного выздоровления ещё далеко, и придётся потерпеть-поскучать: «Делать нечего, вот лежу, вспоминаю всё». А через два дня ушёл... и привилегию — вспоминать — уступил тем, кто его любит. Спасибо, Ванюша, буду помнить...
ЭТО КАК СЧИТАТЬ!
ВДОГОНКУ ДНЮ АВТОМОБИЛИСТА (28 октября)

Земля, всем известно, — штука круглая, климат на её поверхности разный. Экватор, например, несмотря на календарь, всегда жаркий; на полюсах, наоборот, вечная холодрыга.
В своих средних широтах мы по погоде чётко различаем четыре времени года, а вот у наших «автоласточек», очевидно, — таких сезонов только три: лето, зима и помойменяснова.


ПОМОЙМЕНЯСНОВА...

ЗИМА...

ЛЕТО.
ПОПОВНЫ ПОПОВЫ И КРАСНОЕ КОЛЕСО. ПРОДОЛЖЕНИЕ
К 94-ЛЕТНЕМУ ЮБИЛЕЮ ТЁТИ ЗИНЫ И К 101-Й ГОДОВЩИНЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. Начало в публикации от 22.10.2018

24-го числа Зинаиду Борисовну — старшую поповну Попову — поздравляли с Днём рождения и рассказали ей о том, как люди читают её воспоминания и плачут. Она растрогалась, конечно, но удивилась, что плачут...

В этой главе — самые яркие тётушкины впечатления от детства в 20-х и 30-х гг. прошлого века, когда ещё живы и папа Борис Иванович, и мама Лидия Митрофановна и братик Юра, и рядом любимые сестрёнки, и жива ещё надежда, что красное революционное колесо, катящееся по пятам, объедет их каким-нибудь чудом...
На мой взгляд, получилась настоящая поэма в прозе, правда, очень горестная.

ДЕТСКИЕ КАРТИНКИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ З.Б.ШИРОКОВОЙ (ПОПОВОЙ)
Мы в каком-то селе Воронежской области. Низенькая, маленькая хибарка. Единственное очень пыльное оконце чуть ли не у пола. Запрет на общение с людьми. Грубый, хриплый, очень громкий окрик за окном: «Прекратите разговор, потушите лампу!». (По рассказам мамы, несмотря на изоляцию, соседские женщины ухитрялись под покровом ночи положить под окно что-то съестное и оставить дрова на крыльце)...

В комнате стоит светловолосый мальчик лет десяти. Мама быстро-быстро обвивает его туловище куском холста (чтобы сберечь у людей), он надевает рубашку, подпоясывается и уходит. Мальчик, принёс большую глиняную чашку, наполненную душистым подсолнечным маслом, в котором плавают пышки. Мамины восторги...

Зима. В оконце с трудом пробивается солнечный свет. Вдруг с грохотом открывается дверь, и заходят несколько товарищей. Не говоря ни слова, стаскивают с постели покрывало, расстилают на полу и скидывают в него всё, что есть в хибарке (этого всего было так мало, что хватило одного узла). После их ухода в сторонке обнаруживается сумочка с мукой, оставленная кем-то из команды. (Мне 4 года)...

Слепящее весеннее солнце. Грязь. Небольшая тележка с лошадкой, мама с папой складывают пожитки. За тележкой стоят женщины и плачут. Папа их утешает. Лошадка трогается, идём по грязи за нею, я несу лампу. Переезжаем...

Лютая зима. Мы, дети, на санях накрыты рядном. Все едем к бабушке (маминой маме) в Павловск, т.к. гонят отовсюду. Вот-вот должна родиться Зоя. Бабушка принимает только меня и Нину (от священника шарахались, как от зачумлённого). Родители уезжают на той же подводе. (Зоя родилась в избе у добрых людей, в какой-то деревне, не помню её названия, и Зоя не знает)...

Я, папа и тётя Маруся (любимая мамина сестра, учительница) едем в поезде. Тётя находится в другом купе (не решилась сесть вместе со священником). Я хочу туда сходить, но папа строго запрещает. Купе — это отсек в тёмном, грязноватом, холодном, неуютном общем вагоне. Разговоры справа-слева. А мы с папой одни...

Мы на Кубани. Живём в сторожке, рядом с красивейшим, недавно построенным, высочайшим храмом Казанской Божьей Матери. Мебель у нас из Павловска (приданое мамы) — комод, большой письменный стол, никелированная кровать, два хороших стула...

Папа служит в церкви. Народу мало. У папы красивый голос, проповеди его чудесны и трогают душу. Мама говорит: «Больше всего люблю мужа, когда он служит». Мне очень нравится наша церковь (взорвали при Хрущёве), тысячу раз обхожу её, взбираюсь по бесконечной железной винтовой лестнице на колокольню, откуда люди видятся очень маленькими. Папа разрешает мне позвонить...

Лето. Стук в дверь. Входят незнакомые, но вежливые люди. Обращаются к папе уважительно по отчеству. Предъявляют бумажку, проводят конфискацию. Мы остаёмся в голых стенах. Нет ни комода, ни письменного стола, ни никелированной кровати, ни стульев. А папа с мамой даже вроде бы и не огорчены, они улыбаются, обсуждая, как Юра протягивал дяде свои штанишки, а добрый дядя не взял их...

Ростов-на-Дону. Мы с Ниной в комнате матери и ребёнка на вокзале. (Мне 7 лет, Нине 5). Высокая, полная дама очень громко объясняет своим детям: «Это дочки попа, играть с ними нельзя!». И повторяет фразу снова. Кто-то, вроде, ей возражает.
Гладят бельё. Я впервые вижу электрический утюг, мне даже разрешают немного погладить...

Осенний, прохладный, солнечный день. Вернее, утро. На колокольне что-то делают люди. Я стою около нашей сторожки среди женщин, которые плачут. Сверху кричат, чтобы расходились (еле слышно, так высоко), никто не уходит. Какая-то женщина произносит фразу: «Какие он реи вставлял!». Какие такие реи, я не знаю. Слышу грохот упавшего колокола, кусочек от него откалывается. Маленькие колокола падают целыми...

Мы с Ниной в школе. Одноклассники лопают принесённые завтраки. Мы глотаем слюнки...

Голод почти всегда с нами. Особенно после того, как закрыли церковь. Папа уехал — ищет новое место. Мы побираемся. Идём втроём — я, Нина и Юра. Вперёд посылаем брата, сами стесняемся. Подают мало. Голод, голод. 1933 год...

Тамбовская область. Мы переехали из Берёзовки (церковь закрыли и там), в Абакумовку, что в пяти километрах. Папа венчает наших соседей — это его последняя служба.
(Мне 13, Нине 11, Юре 9, Зое 7. Маме 39 лет)...

Глухая, тёмная, ветреная, холодная ноябрьская ночь. Часа четыре. Стук в дверь. Входят суровые молодые вооруженные люди. Объявляют об аресте папы, начинают обыск, хотя обыскивать нечего. У нас две железные кровати, матрасы соломенные на досках. Сундучок с бельём-старьём, стол грубо обструганный, лавки такие же. Ещё угол перед иконами. На нём лежит большой серебряный крест на длинной, крупной цепи. (Крест, разумеется, забрали, как и мамины гимназические альбомы с фотографиями и стихами, выведенными очень красивым почерком, помню одно название «Мост вздохов». Забрали и Нинину фотографию: сестра сидит на пне дерева в белом платье, роскошные кудрявые волосы — просто глаз не отвести!).
Люди ищут оружие. Переворачивают кровати, трясут тряпьё, шарят по углам в сенцах, светят фонарями.
Последние папины слова маме: «Береги детей». Папу уводят. Зловещий рассвет. Восток ярко красный, разодранный черными, линейными тучами. Ветер. (В ту ночь в нашем маленьком селе обезвредили навсегда 17 «врагов народа»)...

Как и сестра Зоя, я не знаю точного места своего рождения, это тяжело. Очень близко мне стихотворение Цветаевой:

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.

Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.
***

Поповны Поповы Нина и Зоя с первенцами Верой и Вовой, а Зина уже со вторым своим ребёнком — Юрой. 1952 г.

Читаю-перечитываю эти записки и диву даюсь, не укладывается в голове, как бабушка с дедушкой, сами всё то время безуспешно пытавшиеся уцелеть под тяжестью непреодолимых обстоятельств, как смогли и когда успели они подарить своим дочкам столько жизненных сил, вложить в их души столько правильного и настоящего, что хватило сестрёнкам пережить-перетерпеть страшно «счастливое» сиротское их детство и при этом не ожесточиться, не потерять веры в человечность и справедливость, не разучиться прощать и помнить доброе, не утратить способности дружить и любить. Ещё и своих детей (меня в их числе) вырастить жизнелюбами и оптимистами. Чудеса! Никогда не слышал от своей мамы Нины Борисовны плохих слов о людях. Никогда.

P.S. Бабушкины родители, жившие в городе Павловске Воронежской области, были категорически против брака дочери со священнослужителем. Они уже тогда в начале 1920-х, похоже, догадывались, какая судьба уготована молодым влюблённым.
Дедушку расстреляли сразу после ареста. Бабушка умерла от туберкулёза через десять лет после гибели мужа, эта же коварная болезнь спустя ещё три месяца убила младшего из семьи — Юру.
А брат моего дедушки Александр (впрочем, как и их отец Иоанн) тоже был приходским священником, он отрёкся от сана, не выдержав притеснений...
ПОПОВНЫ ПОПОВЫ И КРАСНОЕ КОЛЕСО
К 94-ЛЕТНЕМУ ЮБИЛЕЮ ТЁТИ ЗИНЫ, И К 101-й ГОДОВЩИНЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Три сестрёнки Зина, Нина, Зоя и их братик Юра родились поповичами (детьми православного священника) с самой подходящей для них фамилией Поповы. Добрый батюшка, заботливая матушка... Большая, очень красивая, любящая семья, и всё бы замечательно, но не повезло со временем, которое оказалось революционным и страшно тяжёлым для всех сограждан, а уж для служителей церкви и их родных особенно. Коммунистическая идея обрушилась на поповские головы, изрядно придавила, оскорбила и угробила в конце концов и батюшку с матушкой, и братика. А вот девчонки на удивление и наперекор всем бедам и обстоятельствам не сгинули под красным колесом нового мира, не пропали, а ведь испытать им в детстве и юности довелось столько, сколько большинству не выпадет и за весь жизненный срок. Сёстры Поповы выросли умницами, выучились, искренне определились вполне советскими, повыходили замуж, нарожали детей (общим числом 10) и всегда были беспримерно преданны друг другу, хотя жили порознь и, естественно, по-разному.
Младшая Зоя закончила технический институт, связанный с химией, обитала в городе Кемерово, дождалась внучат и правнучат, повоспитывала их и тихо скончалась в 84 года. Средняя по возрасту Нина поступила в тамбовский железнодорожный техникум, влюбилась в однокурсника Витю Желтова и стала его женой. Долгое время жила на родине мужа в Рассказово, работала корректором в городской типографии, после смерти Виктора Николаевича переехала в Москву поближе к детям; дожила, к сожалению, только до 78-ми. Кто-то, наверное, уже догадался, что это была моя мама — Желтова Нина Борисовна. О трагической судьбе родителей она решилась рассказать, только после крушения СССР. До того мы знали лишь, что дедушка с бабушкой умерли рано, ещё молодыми. Далеко и тщательно была запрятана мамина память о том ужасе, изжить который, я думаю, до конца она так и не смогла. Наверное, поэтому, и в церковь не вернулась, в отличие от сестёр.
А старшая и последняя поповна из Поповых тётя Зина, слава Богу, здравствует. 24 октября ей исполняется 94 года. По профессии она детский врач, и потому большинство односельчан — жителей станицы Сергиевской, что в Волгоградской области, — её бывшие сильно повзрослевшие пациенты. Живёт Зинаида Борисовна практически всю жизнь в деревянном домике почти на самом берегу очень резвой речки Медведицы, которая течёт параллельно нашей тамбовской Вороне в том же направлении — к Тихому Дону. Она стала прекрасным медиком, а мечтала-то быть литератором. Но учиться на писателя дочке «врага народа» не разрешили. На врача — можно, на писателя — нет!
Мы с сестрой долго упрашивали и убеждали тётушку повспоминать семейное прошлое. Наконец, четыре года назад к своему 90-летию она подарила нам несколько исписанных листочков, и стало абсолютно ясно, что, провернись то чёртово колесо чуточку иначе, Зинаида Борисовна обязательно бы прославилась на литературном поприще.

Зина, Нина и Зоя. 1950—1960 гг.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЗИНАИДЫ БОРИСОВНЫ ШИРОКОВОЙ (ПОПОВОЙ)
... Мама учительствовала в каком-то селе. Вышла замуж за священника Бориса Ивановича Попова. Родила четверых детей. Семья испытала все «прелести» гонений на церковнослужителей и их домочадцев. Скитались по сёлам Воронежской губернии, потом на Кубани. А в Абакумовке Токаревского района Тамбовской области земной путь моих дорогих родителей закончился...

Папу арестовали 5 ноября 1937 года и тайно расстреляли 25 декабря. Ему тогда было 40 лет. Мы ничего не знали. Прошел слух, что он находится в Борисоглебске, мама отправилась туда с передачей в виде круто замешанных пышек и нескольких конфет (папа любил сладкое).

«Начальнику Борисоглебской тюрьмы
от гражданки с. Абакумовки
Токаревского района
Лидии Митрофановны Поповой
Заявление
Прошу Начальника тюрьмы разрешить мне свидание с мужем Борисом Ивановичем Поповым и передать ему продукты и бельё. Он арестован уже 4-й месяц, я его ни разу не видела и передачи не передавала.
08.02.1938 г. Лидия Попова»

На обратной стороне этого прошения размашистый карандашный росчерк: «Выбыл в Воронеж». Хотя давно уже его тело истлевало в каком-то местном рву...

Последняя и единственная папина записочка из Токаревской тюрьмы:
«Дорогая Лида! Сообщи, как думаете жить? Можете ли терпеть до времени?.. Мои дела плохие – самое лучшее, если только 10 лет, а то ещё хуже. Обвиняют меня в том, в чём я совершенно невиновен, но видно так суждено. Как только попаду на работу и будет возможность выписать тебя, сообщу. Как дети? Как они относятся к моему аресту? Не волнуйся, авось, что ни делается, всё к лучшему. Страшно только за вас. Как вы будете жить без меня? Хватит ли сил перенести это страшное время? Я бодр и беспокоюсь только о вас, мои дорогие. Как бы мне хотелось увидеться со всеми вами! Может быть вы упроситесь на квартиру куда-либо. С хозяевами всё будет лучше, чем страдать без топки. Пиши обо всём... Любящий тебя Борис»...

А мы не сразу поняли, как нам повезло: не арестовали маму, не разбросали детей по разным детдомам. Как-то обошлось без дискриминации, насмешек, укоров, издевательств со стороны одноклассников и учителей (прекрасные учителя были в том захолустье!). Мама подрабатывала рукоделием, она прекрасно вышивала гладью и «ришелье»,  из Павловска  бабушка что-то присылала от своей пенсии, мы, дети, кормились преимущественно у чужих людей. Помогали полоть огороды, нянчили детей, работали на больничных плантациях — я молотила цепом снопы пшеницы. Нас подкармливали подружки-одноклассницы. Мы не сомневались, что будем учиться в институтах, правда, когда время подошло, до Литературного меня не допустили к моему горю большому. А там как раз тогда начинали учиться мои ровесники — любимый В.Солоухин и не особенно любимый Ю.Бондарев...

Уныния не было. Писались сочинения с «коптюшкой» — источником света в виде горящего фитилька, опущенного в керосин; как-то не слишком беспокоили вши, чесотка и пиодермия от авитаминоза — почти постоянные спутники тех лет...

Какое-то время мама работала в средней школе делопроизводителем-счетоводом. Потом нам выделили для проживания маленькую комнатку на территории больницы, и мама стала кастеляншей. Абакумовская больница считалась лучшей в Токаревском районе, работали в ней изумительные врачи-хирурги — Исаак Ильич, Иван Ильич, Феофания Аркадьевна, они лечили раненых во время войны. Бедность была несусветная: окровавленные и гнойные бинты опускали в хлорку, стирали в щёлоке (мыла не было), высушивали, сматывали, и они вновь шли в дело. После окончания 10-го класса в 1942 году я устроилась там оспопрививательницей и дезинфектором...

Чувство голода было постоянным. А зимой ещё донимал холод (с тех пор не люблю зиму). Мама недоедала, стараясь в первую очередь накормить нас. В 46-м перенесла желтуху на ногах, а коварный туберкулёз стал причиной её смерти в 1947 году. Маме только исполнилось 49...

Удивительный факт: маме делал предложение один крестьянин (единоличник), готов был принять и 4-х детей. Звали его Василий Савельевич (фамилию забыла)...

Переживали за Юру. В 15 лет он помешался рассудком, стал убегать из дома, говорил какие-то речи с нелестным упоминанием Сталина (хотя в семье ничего подобного не произносилось никогда — мы были ярыми комсомолками, а мама молчала), его увезли в психиатрическую больницу в Тамбов. Там уже училась Нина и иногда брата посещала. Я один раз проведала его — какая-то женщина шла в Тамбов, и я за ней увязалась. Шли пешком больше 2-х дней. Юра был рад меня видеть, узнал, и мы с ним посидели в приёмном покое. Умер он через три месяца после смерти мамы тоже от туберкулёза...

На похороны мамы пришла из Тамбова плачущая Нина. Помогали несколько женщин, одна даже читала Псалтырь. Мама лежала в самом простом дощатом гробу, в платье из списанного больничного матраса. На голове был венчик. И иконка в руках. Гроб поставили на телегу, запряжённую лошадкой единоличника, очень медленно шли на кладбище — оно находилось недалеко...

Легче всех в последующие годы было мне — я училась в Сталинграде, жила у бабушки (она переехала из Павловска), получала хлебную карточку на 500 г; голод был меньшим, чем в деревне. Нина тоже как-то подкармливалась в своём техникуме. А Зое досталось лихо — она заканчивала 10-й класс в Токаревке, в 15 км от Абакумовки, дико голодала. Один раз дойти до дома не смогла, села в снег, сил не осталось никаких. Уже темнело. Спасибо, рядом была верная подружка, которая Зою не бросила, кое-как заставила подняться, и... они чудесным образом обнаружили прямо на дороге буханку хлеба. Поели, дошли...

Борис Иванович и Лидия Митрофановна. Конец 1920-х.
Единственная фотография бабушки с дедушкой — тётя Зина сберегла.

Поповны Поповы — Зина, Нина, Зоя — в Сергиевской. 1980-е гг.
Тёте Зое снова не повезло — моргнула в момент съёмки.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
ЕЩЁ ТРИ РАЗА ПРО ЛЮБОВЬ
Хотел сказать, но не удержался и запел:

«Любовь — кольцо, а у кольца начала нет и нет конца...»

«Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом...»

«Любовь никогда не бывает без грусти,
Но это приятней, чем грусть без любви...»
СМЕХООБОРОНА БЕЗ ОРУЖИЯ
Неожиданно ушёл Клоун. Роман Карцев. Любая смерть изумляет, а смерть волшебника особенно. Будто обманул. Ведь только что хохотал и нас заставлял. Вселял полную уверенность, что, шутя и посмеиваясь, можно с удовольствием перетерпеть какой угодно долгий жизненный срок, хоть вообще не умирай...
И не сразу осознаёшь, что, конечно же, не было никакого обмана, а просто напоследок он совершил очередное чудо — ушёл... но остался навсегда...

Обожаю людей, обладающих даром смешить и смеяться. И над собой в первую очередь. Среди современников Михаил Жванецкий, наверное, номер один, но, слава Богу, и многие другие не подводят. Вот, например, писатель-блогер Джон Шемякин из Нижнего Новгорода может развеселить до колик буквально на пустом месте:
«По утрам я люблю печь оладьи. Некоторые мои знакомые, в отчаянной попытке обмануть природу и продлить лет на пять под капельницей на клеёнке своё процветание, едят по утрам некие опилки, залив их обезжиренным молоком. Я видел это занятие. Бессмысленность. С таким же успехом можно лизать угол стола, лихорадочно стачивать резцами табурет и лакать воду из мисочки. Грызун не может быть счастливым. Кем угодно могут быть молодящаяся крыса или лысеющий заяц: умными, тонкими, парадоксальными. Счастливыми? Никогда!
Утром надо есть основательно и в чаду, гоняя руками плавающие в воздухе слои сизого дыма и лепестки жирного пепла. Позавтракав эдак, меньше думаешь о грехах, отказываешься ехать на работу, валишься кулем на бок и сладко замираешь. Счастье. Липок от варенья. Гладок от сметаны. На том, что было пижамой — пятна полезного сала и нити монастырского мёда. К тебе подходят собаки и лижут лицо. А ты в ответ лижешь собак, ибо стал частью природы».
Я думаю, чувство юмора в той или иной мере даётся каждому человеку от рождения, как защита в мире суеты, грусти и пессимизма. Смехооборона без оружия — второе самбо, может быть, даже первое. Кому-то этот подарок кажется бесполезным, а кто-то умело применяет, продлевая жизнь не только себе, но в отличие от самбистов-спортсменов ещё и окружающим...

Прогуливаемся с внуком. Ему 6 лет. По параллельной дорожке навстречу движется мужчина с собачкой. Собачка маленькая, причёска дыбом, смешная. Платон, как всегда, гиперактивен, балуется, пытается с разбегу запрыгнуть мне на спину. Пёсик реагирует — захлёбывается звонким лаем.
«Видишь, собачка ругается на тебя», — говорю внуку.
«Матом?», — как бы со знанием дела всерьёз уточняет он...
Вспоминаю, смеюсь, и почему-то Карцев перед глазами...

«Смешное обладает одним, может быть, скромным, но бесспорным достоинством: оно всегда правдиво. Более того, смешное потому и смешно, что оно правдиво. Иначе говоря, не всё правдивое смешно, но всё смешное правдиво. На этом достаточно сомнительном афоризме я хочу поставить точку, чтобы не договориться до ещё более сомнительных выводов». Это написал автор бесподобного «Сандро из Чегема» Фазиль Искандер, он тоже знал толк в смешном деле...

«Чайник долго остывает» и «Чайник долго не остывает» — одно и то же, правда ведь? Хочется верить, что этот парадокс только для того и появился, чтобы растянуть чью-то жизнь в улыбке!

А ушедшему Клоуну аплодисменты, аплодисменты и аплодисменты за то, что остался...
МЫ ЖЕ ВСЕ СВОИ!
«Ребята, мы же все свои!», — любимое выражение моего закадычного приятеля Михаила, рассказом которого про кур-беспредельщиц, до смерти заклевавших своего молодого красавца петуха я поделился весной /«Криминальные курочки Рябы», 24.05.2018/. А летом удалось побывать в Рассказово у Мишки в гостях. Впечатление незабываемое. Радушный приём, русская баня, бассейн во дворе, фирменные блины, нерусская шурпа в казане. Красота! Пернатые и лохматые члены семьи, казалось, тоже были рады встрече. Правда, куры выражали свой восторг из-за решётки — они были заперты, чтобы не мешались под ногами. Миша с ними всё ещё строг, нового петуха не приобрёл, но яйца цыпки несут исправно (пробовал — вкусные!). Дворовый пёс по статусу сидит на цепи. Глаза у него такие же шальные, как у хозяина. Комнатная собачка вольная, очень смешная делает, что хочет, обожает стоять на задних лапах за аплодисменты и гостинцы зрителей. Главная гордость — голуби. Живут они прямо в доме на чердаке. Первый раз такое вижу. Хозяйка Лена, конечно, тихо ропщет, и поэтому Мишка уже запланировал любимцев переселить. Построю, говорит, голубятню в виде корабля, вошедшего в вираж на гребне волны, чтобы, говорит, весело было. А на птичек-то и сейчас смотреть не грустно — летают, воркуют и целуются прямо у всех на глазах...
Почему я всё это именно сегодня вспомнил?
Да просто 3-го октября у Михаила День рождения. Юбилей. 60 лет.
Всех благ тебе, дорогой! Не меняйся, Мишка! И пусть всегда у тебя будут Друзья, Любовь и Голуби!


Который в трусах и поёт — сегодняшний юбиляр Михаил Коньков. Ура!



Три года назад по такому же точно поводу, поздравляя себя любимого и рассказовских друзей-ровесников Славу Козловцева и Гену Кочетова, я шутливо помолился:

Дал Ты нам по шестьдесят — просто смех для русских!
Это мы употребили даже без закуски.
Чтобы нам поговорить и продолжить дело,
Ты добавь ещё по сто для проверки тела.
Чтоб моральных принципов мы держались твёрдо,
Ты нам, Боженька, отмерь по пятьсот на морду!

Славкина супруга сгоряча даже перепугалась, решив, что я выпивку прошу: «Да куда ж вам столько?!». Чем больше жизни, Галинка, тем лучше! И чтобы весело! И чтобы все свои!
Милости просим, Миша, заходи в наш клуб «От шестидесяти до пятисот». Похохочем!
МОДНЫЙ ПРИГОВОР


Городская растительность с началом сентября традиционно торопит время в салоне красоты под названием Осень. И стар, и млад, и мужские особи, и женские каждый день меняют причёски. Стригутся, красятся. Скромное мелирование постепенно, но неуклонно вытесняется радикальным разноцветом. В тренде жёлтый всех оттенков. Наиболее продвинутые отдают предпочтение красному. За окном разгульный сезонный карнавал.
Среди буйства осенних красок скучным исключением смотрятся консервативные хвойные, но их праздник впереди — через пару месяцев сосны и ели во всём великолепии вновь модного изумрудно-зелёного займут главные места на ослепительно-белой дорожке подоспевшего снега, напрочь затмив всех своих лиственных родственников, которые в ту пору из-за безрассудно-частых перекрашиваний будут вынуждены уже остричься наголо.

***
В еженедельнике «7Дней», когда я там работал, существовала рубрика «Топ-Кадр». С неё начинался журнал. Такая «завлекалочка» для читателя. Оригинальная большая картинка со сногсшибательным слоганом. Дескать, покупай, не раздумывай — дальше будет ещё интересней!
Обычно в день подписания номера кабинет главного редактора оккупировали члены редколлегии, чтобы совместно выбрать топ-фото и придумать топ-подпись. Мы от души веселились, изощрялись в остроумии и соревновались, чья идея краше. Победителю, кроме морального удовлетворения, полагался ещё и очень повышенный гонорар, что, конечно же, дополнительно стимулировало творческую потенцию. Я скучаю по тому славному времени...
Если бы каким-то фантастическо-волшебно-несбыточным образом оно вернулось, предложил бы друзьям сегодня вот такой вариант:

С СУКА ОСЕНЬ...
ЛАКИ ЛАЙК
Кому дружба, а кому и служба! В этом году все радости и горести похода на Ворону с нами разделил джек-рассел-терьер — замечательный пёс Лаки. Он самоотверженно назначил себя постоянным дежурным по лагерю — день и ночь охранял территорию, т.е. ответственно брехал, учуяв очередного ёжика в кустах; заинтересовано контролировал занятия взрослых, особенно связанные с едой, и бескорыстно заботливо присматривал за детьми (добродетель, не часто встречающаяся у охотничьих собак). Конечно же, своим усердием Лаки заработал всеобщую благодарность, короче — получил много «лайков».








Задумав публикацию, я решил почитать литературу про терьеров и наткнулся на забавную историю. Оказывается, по преданию родоначальницей породы, которую в XIX-ом веке вывел британский священник Джон (Джек) Рассел, признана сучка по кличке (я серьёзно!) Трамп.
Получается, что в конце июля в нашей дружеской компании на тамбовском речном берегу целую неделю жил, служил и буквально кормился с рук рыжеватый дальний родственник Трампа. Ну, а раз так, то этот фотоотчёт о походной собачьей жизни Лаки можно заодно считать и чистосердечным признанием российского вмешательства в американскую политику.
ДЕРЬМОВЫЕ ОСНОВАНИЯ
Раньше, ещё до нынешнего капиталистического процветания, въезжая в Рассказово со стороны Тамбова, я с радостным волнением узнавал аромат, доносящийся со скотного двора неподалёку. То был запах навоза, сам по себе, конечно, не особо приятный, но он означал, что я — Дома. Да и пахло не так уж и сильно, и совсем недолго, только на том малюсеньком участке. А, главное, не было никаких загадок: животные какали — пахло, люди какашки убирали — запах исчезал. Конечно, в какой-то степени погода тоже встраивалась в эту логическую цепочку...
Ещё раньше, в детстве, помню, бегали мы с друзьями на Тамбовку купаться — по улице Гражданской, потом вниз через ручей Дунайчик, мимо Спиртзавода, Второй школы и т.д. Там в овраге страсть как пахло бардой, которая всегда свободно плавала и в Дунайчике, и рядом в болоте-отстойнике. А ещё среди города регулярно благоухал цветными ядовитыми отходами Арженского суконного комбината легендарный «Амур-Вонючий». Конечно, такая атмосфера нравиться не могла, временами было некомфортно, но горожане хотя бы знали и понимали, «откуда ветер дует», а «дул» он с послевоенных хозяйственных догонялок на износ, с плановых пятилеток-семилеток, с неизбывной вечной нужды многих... «Давай-давай! — убеждала Советская власть. — Вперёд к светлому будущему! А пока не до самочувствия! Не до очистных сооружений, не до экологических норм!». Людей не жалели, да, надо признать, и сами граждане по поводу тех здоровых норм, как сейчас говорят, «не парились», и не шибко о себе заботились. И всё же воздух тогда был чище!
А тут в эпоху повсеместной экологической заинтересованности по улицам родного города уже не первый год гуляет такое забористое амбре, что, кажется, на площади у Церкви функционирует сотня скотных дворов, а на Автовокзале винокурит десяток спиртзаводов. И что интересно: вроде бы большинству граждан и теперь всё понятно, а вот некоторым избранным как бы чего-то и как бы не совсем как бы ясно. Жители-то давно догадались, откуда смердит, а чиновники-начальники-законники никак не могут найти оснований для того, чтобы принять очевидные меры по «уборке какашек», будь то отходы кожевенных и спиртовых производств, или продукты жизнедеятельности милых датских свинюшек. Сужу об этом не только по своим ощущениям, рассказам родственников и друзей, но и по теленовостям и публикациям на рассказовском сайте. За лето насчитал целых двенадцать таких злободневных выступлений: «Поиски ужасного запаха», «50 оттенков запаха», «Запах в городе и возможные пути решения этой проблемы», «В поисках источника удушливого запаха», «Главное — устранить запах», «Очередная встреча по запаху» и (не последнее, но самое классное!) «Оснований на обвинение по запаху в городе нет»... Люди криком кричат, в обмороки валятся, а «основания» всё не находятся и не находятся — неразрешимая задача, иронический детектив. Кстати, я не уверен, что, например, в той же Дании бизнесмен, позволивший себе так гадить под носом у сограждан, долго бы продолжал бизнесменить, а чиновник, не нашедший «оснований», — усидел бы на своём месте. На «гнилом Западе» понятия «дикого капитализма» давно не в моде, и уже принято вполне по-социалистически заботиться о благополучии окружающих тоже. Доморощенные же энтузиасты, похоже, только вошли во вкус накопления благосостояний, и с простыми смертными соседями они готовы делиться пока исключительно запахом. Создаётся такое впечатление.
Я совсем не против передовиков капитализма. Боже, упаси! Очень славно, когда они придумывают и осуществляют нужное — работа кипит, люди трудятся, денежки зарабатываются, налоги платятся. Двумя руками — за! Но разве обязательно, чтобы при этом вокруг пахло дурно? Абсолютно согласен, что гроши — дело полезное, энергичное, азартное, но, ведь и то правда, что бывает не совсем чистое, к сожалению. Особенно, когда гроши большие. Если не поберечься, можно сильно запачкаться и заляпать других. А где грязно, там и запах. Может быть, как раз с этой стороны и подванивает?
В «капиталистических джунглях» «хищники»-то себе из денежек разные «противогазы» могут смастерить, ну а «травоядным» землякам без проветриваний и очистных мероприятий запросто задохнуться можно. Вот, кажется, чего проще: имей совесть, не срамись перед людьми у кучи, которую навалил посреди общего дома, не изворачивайся, не божись, что ни при чём — начни убирать!..
«Вонючий Рассказово». Что, если приклеится такое кошмарное прозвище к нашему Любимому Родному Красивому Отчему Городу, как оно прилипло в своё время к без вины виноватой речке Арженка? Или это я уж чересчур «загнул», и таки нет оснований для дерьмового пессимизма?

Опрос завершен

Рассылка

Нажимая на кнопку, Вы даете согласие на обработку своих персональных данных.