Письмо телевизору

Ваше имя:
Ваш e-mail и/или телефон для связи:
Текст сообщения:
Фейк поле
Первый космонавт (фамилия)
Введите символы с картинки

Нажимая на кнопку, Вы даете согласие на обработку своих персональных данных.

Все поля обязательны для заполнения

Добавить объявление
Выберите город
Вход
Выберите город
Популярные блоги
 
Последние сообщения
 
записки неохотника
МОЯ ДОРОГАЯ ДОЧЬ ВРАГА НАРОДА
ЖИЛИ-БЫЛИ НА КОЖЕВНЕ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

22-летний Жан Фрейман — отец моей любимой тёти Люси — появился в тамбовском крае в 1918-ом году в составе одного из многочисленных отрядов красных латышских стрелков — грозной силы помогавшей тогда новой власти наводить в стране революционный порядок. Чуть позже поучаствовал Жан в разгроме крестьянского восстания или, по-другому, бандитского кулацкого мятежа «антоновщины», названного так по фамилии его самого легендарного руководителя Александра Степановича Антонова — бывшего эсера-боевика, некоторое время возглавлявшего милицию города Кирсанова. О происхождении слова «антоновщина» существует ещё одна занятная правдоподобная версия. Будто бы это слово употреблял Ленин, давая оценку действиям соратников во время усмирения восставших. Дело в том, что председателем полномочной комиссии ВЦИК в Тамбове был в то время В.А.Антонов-Овсеенко, а председателем губернской ЧК — М.Д.Антонов-Герман, и, когда из Тамбова доносились плохие вести, якобы, вождь, нервничая, не стеснялся в нелестных выражениях в адрес руководящей там «антоновщины». Восстание-мятеж подавили, усмирители убрались восвояси, а Жан Фрейман остался. Почему? Похоже, по приказу Партии, так как поначалу работал он в милиции, а может потому, что наводить порядки ему понравилось, а может потому, что влюбился-женился...

Тётя Люся родилась в 1933-м страшно-голодном году. В семье было ещё трое детей: старшая сестра Лёля 1919-го года рождения, которую я помню, старший брат (1922), погибший в Отечественную, и младший брат (1936), умерший от болезни в детском возрасте. У всех было отчество, естественно, Жанович и Жановна, а старший при получении паспорта записался Ивановичем — обрусел. Жан не возражал...

Видимо, латышский стрелок на родине успел приобрести рабочую специальность, так как, отслужив в милиции и проработав некоторое время лесником, он устроился в качестве машиниста паровоза на Арженской суконной фабрике, где прилежно трудился до самого 1937-го года — до своего ареста и суда по обвинению в контрреволюционных действиях и связях с заграницей (в буржуазной Латвии жили родственники). «Перековывался» Жан в Гулаге на Дальнем Востоке семь лет «без права переписки», а в 1944-ом вернулся и продолжил трудовую деятельность на родной фабрике, по счастливой случайности не оказавшись сразу же на фронте (добрый врач признал не вполне здоровым полуживого лагерника). Благодаря тому врачу революционный латыш Жан дожил до 67 лет и умер своею смертью, не изменив коммунистическим идеалам, сполна оплатив все свои жизненные счета...

Семья жила трудно и очень небогато, особенно, когда её глава пребывал «в местах не столь отдалённых». Мама приходила с работы — дочка Люся надевала её телогрейку и шла учиться в школу. В те времена экзаменовались ежегодно. Отучившись в седьмом классе, повзрослевшая Людмила Жановна попросила маму купить ей новое платье, чтобы в нём показаться на экзамене. Мама не согласилась — дочка заартачилась. Тогда бедная измученная обстоятельствами мамочка (кстати, из семьи молокан Сомовых с Комсомольской-Кожевни, но к тому времени партийная и идейная) резонно заявила доченьке, что, мол, не нравится по-моему, наряжайся по-своему, но тогда и зарабатывай на наряды сама. И Люся вместо школы отправилась наниматься на работу на всё ту же суконную фабрику. Так в 14 лет началась тётина трудовая деятельность...

Работалось трудно. Зимой в цехе холодно, как на улице. В телогрейке и валенках юная ударница обслуживала четыре ткацких станка одновременно — за смену набегаешься! Ноги болели и опухали настолько, что однажды, стягивая валенки, пришлось разрезать голенища. Как-то утром не нашла сил подняться, прогуляла. В то время невыход на работу считался серьёзным преступлением. Должны были судить, но как-то обошлось...

Был у Люси дружок закадычный с детства. Вместе играли, вместе в школе учились. Повзрослев, поняли, что влюблены. Дело шло к свадьбе. Дружок стал военным и, чтобы жениться, должен был получить разрешение от своих политических «отцов-командиров». А они ну никак не могли согласиться на брак воспитанника — молодого красного офицера — с дочерью «врага народа». Свадьбу отменили, любовь разрушили, жизнь испортили. Людмила с горя уехала далеко от Рассказово на запад Украины к какой-то родственнице. Однако прижиться на чужой сторонке не смогла — очень ей не понравились уроки «интернационализма» от представителей братского народа в виде нешуточных угроз развесить всех «москалей» на телеграфных столбах. Латышская «москалька» Люся вернулась домой в родной город уже навсегда...

Война потихоньку уходила в прошлое, жить становилось легче, появились и новые платья, кстати, тётя Люся очень хорошо научилась их шить сама. Со временем она стала обшивать модниц со всей округи и тем неплохо подрабатывала...

Устроилась и личная жизнь. В Рассказово в Доме работников просвещения заработал хоровой кружок, на одном из занятий которого встретились и познакомились братья Желтовы — Пётр и Виктор — с сестричками Фрейман. Познакомились... и спелись. Особенно хорошо зазвучала песня у Людмилы Жановны с Петром Николаевичем — в унисон и, как оказалось, на всю оставшуюся жизнь. Вот так и вышло: Жан увёл девушку с Кожевни на Арженку, а Пётр вернул их дочку обратно. Когда вдруг случилась такая любовь, дядя Петя был женат, подрастали две дочери — Лена и Наташа. После развода, наверное, очень тяжкого, бывшая жена с младшей дочкой Наташей уехала куда-то в неизвестность, а Лена осталась в новой семье отца. Мачехой тётя Люся оказалась замечательной — Ленку она любила и растила как родную. Мне нравилось приходить к ним в гости на Комсомольскую. Иногда меня оставляли ночевать. Было тепло и уютно засыпать под стрёкот старой швейной машинки «Зингер». Однажды утром спросонья я получил в подарок трусы. Они были пошиты ночью из остатков какого-то очень яркого модного, по-моему, шёлкового материала и выглядели роскошно. Я очень стеснялся этих трусов, а вот помню их всю жизнь. С детишками тётя Люся всегда ладила, но самой родить ребёночка ей не удалось, не случилось...

Много лет прожили вместе мои дядя и тётя, как говорится, душа в душу. Он — сначала учитель физкультуры, потом милиционер, потом многолетний бессменный председатель Рассказовского районного Общества охотников и рыболовов и, наконец, уважаемый пенсионер, орденоносец, получивший высокую награду из рук Президента Ельцина. Она — всю жизнь портниха и, главное, любящая, заботливая, беззаветно преданная жена. Жизненный распорядок тёти Люси был полностью подчинён ненаглядному Петеньке. Всё, чем занимался и увлекался Пётр Николаевич, было ей мило и получало с её стороны безоговорочную поддержку и одобрение. Лишь два дядиных увлечения тётя Люся не приняла: самоотверженно и не без успеха боролась она с курением и выпивкой — любимыми вредными привычками Желтовых мужского рода, к сожалению, отошедших в этой части от традиций предков-молокан...

Никаких претензий не слышал Пётр Николаевич от жены по поводу постоянных охот и рыбалок даже тогда, когда эти занятия ещё не были связаны с его работой и должностью, хотя добываемые дичь и рыба не намного увеличивали достаток в семье. Например, рыбный улов тётя Люся, как правило, раздаривала соседям, да ещё скармливала многочисленным кошкам — своим и приблудным. После перенесённой в пятидесятилетнем возрасте тяжёлой операции на каком-то внутреннем органе Пётр Николаевич очень серьёзно стал относиться к здоровому образу жизни. Интересовался, читал, выискивал различные оригинальные методики, отдавая предпочтение универсальным. Так он открыл для себя чудодейственные свойства кедрового масла и перекиси водорода, и этими эликсирами он благополучно излечивался от всех приключавшихся хворей, по крайней мере, свято верил в то, что излечивается. Естественно, тётя Люся эту веру искренне разделяла и оздоровлялась вместе с мужем...

Сколько помню, Пётр Николаевич всё время боролся за справедливость, законность и социальное равенство. Он был принципиальным и упрямым. Своей правдой мой дядька не щадил ни чужих, ни своих — отношения с матерью Марией Ильиничной, с сестрой Раисой, с братом Виктором, с дочкой Леной, а потом и с внуками у него всегда были сложными. Такой характер обеспечивал Петра Николаевича множеством неприятностей, зато и помогал одерживать победы. Орденом “За личное мужество» он был награждён в «лихом» 1993 году «за самоотверженные действия, совершенные при исполнении служебного долга в условиях, сопряженных с риском для жизни»...

Знакомых и приятелей дядя имел в избытке — для многих мужиков он был «нужным» человеком из-за своей «охотничьей» должности. Но вот настоящий друг, по-моему, был только один — тётя Люся. Вместе они «сворачивали горы». Например, практически безнадёжное дело о предоставлении тёте Люси бесплатного автомобиля, как дочери реабилитированного-несправедливо-репрессированного, длилось несколько лет, переписка достигла внушительного объёма. Отстаивая тётины права, дядя неустанно обращался в государственные, партийные и общественные органы вплоть до столичных, писал письма в газеты и журналы. Тёте Люсе пришлось на старости лет сесть за парту автошколы, получить разрешение на вождение, продемонстрировать свою отменную физическую форму и т.п. Это грандиозное сражение закончилось безоговорочной капитуляцией чиновников-бюрократов. В 70 лет тётя Люся стала начинающим автомобилистом! Покаталась, правда, недолго — через пару месяцев стажировки, проехав сквозь ограду чужого палисадника, она добровольно отказалась от шофёрского счастья...

Дядя Петя был физически крепким мужиком. В 75 лет сам крышу на доме красил. Восьмидесятилетие отмечал — кагорчику выпил. А как-то утром пошёл выносить мусор на двор, упал и умер. Накануне же, казалось бы, ни с того, ни с сего обошёл соседей и попросил у всех прощения. С тех пор тётя Люся живёт одна в родовом домике Желтовых-Орловых на Комсомольской улице рядом со старым железнодорожным переездом. Ей 84. Шустрит — не сидит без дела. В доме да без помощников всегда есть, чем заняться. И на улице работы много: зимой на дворе дорожки от снега почистить, летом за цветочными клумбами поухаживать, опять же кошек покормить, за родными могилками на кладбище присмотреть. Любит повторять: «Движение — жизнь!». Иногда заезжают проведать совсем взрослая дочка и уже взрослые внуки. Появляюсь и я. Редко...

Тётя Люся не падает духом. Несёт крест — не жалуется. Свято соблюдает режим приёма перекиси водорода. Добавила в свой от всех болезней рацион медовую воду. Однако скучновато, говорит, стало жить, не интересно как-то без Петеньки...
ЛЮБОВЬ — ТЯЖЁЛАЯ РАБОТА!
Для меня любовь — штука трудная и неразгаданная. Серьёзно рассуждать об этом чувстве мне всегда казалось неестественным и даже стыдным. Тем более не понимал, как можно о любви кричать на весь мир. Раньше часто задумывался — почему так? Может я ещё по-настоящему и не любил? Сейчас знаю — любил и люблю. И всегда по-настоящему. И все свои влюблённости помню и бережно храню, как святыни. А вот рассказать, язык не поворачивался. Жена обижалась: «Почему не говоришь, что любишь?!».
УЖЕ ГОВОРЮ, ТАНЕЧКА, КРИЧУ! НА ВЕСЬ МИР!

ДАЙ МНЕ СВОЙ АДРЕС

Ты знаешь, я тебя любил,
Хоть никогда не говорил
Прелестных слов.
Конечно, я тебя любил,
Хоть очень мало подарил
Тебе цветов.

Ты знаешь, я тебя любил,
Хоть не однажды уходил
Себя искать.
Конечно, я тебя любил,
Я без тебя не пел, не пил —
Мог потерять!

Ты знаешь, я тебя люблю,
Хоть часто спорю и грублю,
Срываюсь вновь.
Конечно, я тебя люблю!
Дай мне свой адрес — я пришлю
Мою любовь.

Очень трудно на эту тему — всерьёз. Отшутиться, конечно, гораздо легче. Следующие любовно-хулиганские куплеты собрались под заголовком СЕКСКУЧИЛСЯ:

Любить сердечно — дар немногих,
Я мало с кем из них знаком.
Ведь человек из тех двуногих,
Кто чаще любит языком.
***
И сказал царевне царь:
«Надоела гречка!
Вот возьму и поцелую
В белоснежно плечико!».
***
Как ты, брат мой, не бодрись —
Любят тех, кто младше;
Как ты, девка, не клянись —
Редька хрена слаще!..
***
Почти по-прежнему желаний много,
Почти на всё готов, но прыть не та...
И даже в марте ты похож, Серёга
На бодрого, но майского кота.
***
Любовь — тяжёлая работа!
Как у шахтёра, например.
До взрыва! До седьмого пота!
Мне легче, я — пенсионер.
КРЫША
Представь:
Ты приходишь в этот мир, и содержание его меняется, как в театральной пьесе с появлением нового персонажа. Ты шагаешь по земной дороге, пылишь, глотаешь пыль и стареешь. Проходишь весь отмеренный тебе путь, приостанавливаешься, чтобы откланяться — и мир прощается с тобой молчанием или аплодисментами, которые, правда, ты уже всё равно не слышишь, как и не можешь уже сослепу разглядеть зрителей спектакля, разыгранного с твоим участием. Ты уходишь — а мир оставляет себе на память, как театральную программку, звуки твоих шагов, результаты твоих дел, тепло твоей души...
И уже потом, сидя на облачке и лакомясь любимой духовной пищей, которой не счесть в окружающей синеве, ты вдруг сверху видишь, как по твоей дорожке стремится к славе следующий нетерпеливый артист. Спешит, искрит, задевая вешки, оставленные тобою на пути, и признательно снизу машет тебе и прикладывает руку к сердцу...
И ты тихо (Он там совсем близко) благодаришь: «Господи, спасибо, что устраиваешь людям на земле пусть очень короткую, но такую классную горе-веселуху!

Рождение как ордер в новый дом:
Родители, цветы, веселье...
Судьба-Хозяйка, здешний управдом,
Берёт за вход на новоселье.
Судьба-Хозяйка — здешний управдом...

Уже пошло-поехало — расту!
Урок любви, вино в подъезде...
Придумал я красивую мечту,
Звоню Судьбе — она в отъезде.
Придумал я красивую мечту...

Друзья, враги, соседи, суета...
По плану переезд повыше.
Растёт во мне та самая мечта:
Позагорать на нашей крыше!
Растёт во мне та самая мечта...

“Скажи спасибо мне, — Судьба ворчит —
За женщину, детей и внука”.
По поводу моей мечты молчит —
На взятку намекает сука!
По поводу моей мечты молчит...

Наверх по лестнице подъём крутой,
Спиной ко мне — Хозяйка-злюка.
За выход я плачу Хозяйке той —
Держу в руках ключи от люка.
За выход я плачу Хозяйке той...

Последний марш. Я гордый, сам не свой
Стою на долгожданной крыше...
И вдруг мне говорит Судьба с косой:
“Позагорал? Пора и выше!”
“Пора!” — мне говорит Судьба с косой...
И СКАЗАЛ МНЕ ЗАРАТУСТРА...
Сдуру взял и замахнулся на Фридриха на нашего на Ницше. Для неподготовленного малообразованного человека, каким я являюсь, такое чтение оказалось занимательно-трудноперевариваемым.
Нет, я, конечно, понимаю, что он — поэт, бунтарь, философ. Что мастер афоризмов и парадоксов. Что нигилист и безбожник. Что в то же время искатель и выдумщик нового бога, которого называл сверхчеловеком... Но как же мудрёно он обставлял свои изыскания, как затейливо! «...О вечное везде, о вечное нигде, о вечное — напрасно!..». Теперь я чувствую себя полным дураком, хотя, как известно, с ума «спрыгнул» в конце концов как раз Фридрих.
В общем, из того многого, что сказал мне его Заратустра, запомнилось одно вполне понятное: мол, жизнь похожа на человека — у неё тоже есть задница.
А ВДРУГ Я — РЫЖИЙ?!
Это сейчас я седой, а раньше всегда считался чёрненьким. Недавно пришла на ум знакомая с детства фраза «Что я, рыжий что ли?!», и я вдруг осознал, что в какой-то мере, по-видимому, да. Вспомнил абсолютно рыжую и конопатую двоюродную сестру Ленку — дочку дяди Пети. Вспомнил неожиданный, поразивший домочадцев светло-пшеничный цвет усов моего папы Виктора Николаевича, когда он однажды решил вырастить на себе это гусарское украшение. Вспомнил и свою давнишнюю аналогичную попытку.
Подумалось: у меня в ДНК, по-видимому, зашифрована рыжеватость, т.е. некая уникальность.
Написал, перечитал, посмотрел в зеркало и...  приосанился.
А потом вспомнил ещё одну старинную поговорку: "Встретил рыжего — убей!". Пафосу поубавилось...
ЖИЛИ-БЫЛИ НА КОЖЕВНЕ
Это очень ранние разрозненные детские впечатления, ощущения от жизни в бабушкином доме у железнодорожного переезда на Комсомольской улице города Рассказово, а по-старому — на Кожевне.
Я был 2-3-4-летним мальцом. Сестра Вера — старше на 5 лет. У неё остались более конкретные воспоминания. Но в одном мы согласны, что не помним ни маму, ни папу, вообще, не помним взрослых в доме (я, если честно, и сестрицы не помню). Только присутствие бабушки.
Получился такой текст: дом, я и бабушка-домовой. И зелёно-красные пёрышки-серёжки, которые маленькими вертолётиками, "входя в штопор", опадают с волшебного клёна и... снятся до сих пор.

...Двор, сарай. Брешет пёс из-под будки.
На траве всюду яблок «навалом».
Нет ни мамы, ни папы как будто,
Только я ну совсем ещё малый...

...В доме — тёмные сенцы с чуланом
И в полкомнаты русская печка.
Трудится бабушка Маня по плану:
«Что ещё бы мне надо испечь-ка?»...

***
...Пробираюсь я к вишнёвому стволу
По веткам, по колючкам на карачках,
Грызу густую вкусную смолу!..
Я так и не привык потом к заморским «жвачкам».

***
...А к забору, за калиткой липнет улица-улитка.
Баба Маня завершает свой дневной домашний «пир»
И выходит отдышаться с рукодельем — с тряпкой, с ниткой —
В палисадник, в нежный мир!..

***
... Гадает, прислонившись к дому, клён,
Роняя сверху вертолётики-серёжки...
Теперь я знаю, что тогда задумал он
Навеки в памяти остаться у Серёжки.

Родовой молоканский дом, конечно, перестроенный — внутри давно без чулана, без русской печки, а снаружи без палисадника и клёна, — сохранился до сих пор в добротном состоянии, благодаря заботам последних хозяев и хранителей — моего дяди Желтова Петра Николаевича и моей тёти Желтовой Людмилы Жановны.
ВОРОНА
Слава Богу! 50-летняя традиция не нарушена и в этом году. Мы снова встретились с друзьями, которые давно стали родными, на любимом берегу Вороны вблизи инжавинской Красивки. Пожили, поплавали, попили, попели...

Ты — наша королева и река,
Ночная полная луна — твоя корона.
Течёшь ты далеко издалека
Красавица красивская Ворона.

Как жизнь ты протекаешь сквозь года,
Разрезав надвое кусок тамбовской суши.
Пока живём мы в душных городах,
Ты здесь оберегаешь наши души.

             Мы снова встретимся на берегу твоём.
             Здесь много песен мы хороших спели.
             Ты искупаешь нас в своей купели,
             И мы ещё чего-нибудь споём.

К тебе мы приезжаем погостить,
Здесь наши внуки попадают в наше детство.
Осталось им немного подрасти,
И Дружбу нашу получить в наследство.

Ты наша королева и река,
Готовься к встрече — надевай корону.
Грустить мы будем после, а пока
Мы счастливы, мы едем на Ворону!

             Мы снова встретимся на берегу твоём.
             Здесь много песен мы хороших спели.
             Ты искупаешь нас в своей купели,
             И мы ещё чего-нибудь споём.
ПОРА ДОМОЙ!
«…Это путешествие человека к самому себе. Делая первый шаг от дома, мы одновременно делаем его к дому: земля круглая, и уходим мы, чтобы вернуться…»  /Андрон Кончаловский/

Как смело уходили мы из Дома
Под звуки вальса, хвост — трубой!
...Вот нет уже и Гришки Иванова,
Вот нет уже и Лильки Ивановой,
Других уж нет...
Так хочется — Домой!
СЛУЧАЙНО ИЛИ НА РОДУ НАПИСАНО?
Например, еду на машине по Тамбовской области из столицы в родной любимый город РАССКАЗОВО погостить. Естественно, проезжаю мимо славного МИЧУРИНСКА, далее по пути в не менее славном Тамбове кланяюсь памятнику великому земляку Сергею Васильевичу РАХМАНИНОВУ, а через некоторое время уже начинаю креститься, завидев издалека голубой купол рассказовской Церкви...
На обратном пути к своему дому в Москве на МИЧУРИНСКОМ проспекте я проезжаю мимо Концертного зала им С.В. РАХМАНИНОВА. А если у дома не останавливаюсь и продолжаю движение, то совсем скоро оказываюсь в новом строящемся районе РАССКАЗОВО.
Ещё пример неожиданных совпадений. Моя мама родилась 3 февраля 1926-го года, а мама моей жены — 2 февраля 1927-го. И ушли они в той же очерёдности (8 и 7 июня в 2004-ом и в 2005-ом году) прожив на земле одинаковое количество лет, дней, а, может, и часов-минут-секунд. Маму звали Ниной. В тёщином же паспорте значилось имя Мария, но все тоже всегда называли её Ниной. Так она почему-то желала...
Забавно, что и загадок-то нет, а хочется разгадывать.
АРОМАНОСТАЛЬГИЯ или Куйбышевский проезд по Безбожному переулку
В самом центре города Рассказово в переулке как раз напротив дома, в котором я беззаботно и счастливо (так мне теперь кажется) рос в советское время, среди глухого деревянного забора была единственная калиточка, ведущая на территорию Церкви. Переулок назывался Безбожным...

От всех напастей чудо-средство —
Душистей свежих хлебных булок
Твой запах, дивный запах Детства,
Родной Безбожный Переулок...

Сливался сдобный дух Пекарни
С «благоуханием» солярки, —
«Горючкой» заправляли парни
Машины красные в Пожарке.

А зимним утром пахло гарью,
Зола хрустела на дорожках.
Я в школу шустро «кочегарил»,
Ты, лёжа, замерзал немножко.

Базарный день дышал навозом
И молоком, и мёдом сладким.
И ты следил, как воз за возом,
Тянули грустные лошадки.

Лишённый Бога злым декретом,
Служить ты продолжал упрямо:
До Дома доводил. При этом
Ты был и впрямь дорогой к Храму.

Был пьяным воздух Гастронома,
Дурманили цветы весною,
И тот щемящий запах Дома...
Он жив во мне, храним тобою.

Вот лучший аромат без спора!
Он самый вкусный, нежный самый:
Отцовским пахнет «Беломором»,
И мамой пахнет, пахнет мамой...

Однажды властный недоумок
С похмелья, а быть может, к Съезду
Решил, что ты не Переулок,
И обозвал тебя Проездом.

И сразу вдруг дыхнуло пошлым,
И как-то стало не до смеха.
Упрямо ты остался в прошлом,
А я с Проезда вскоре съехал...

Нет той Пекарни, нет тех булок.
И лишь дорога в Храм отчасти
Напоминает Переулок,
Где пахнет Детством, пахнет Счастьем...
 
Считаете ли вы День носка праздником города?






 

Рассылка

Нажимая на кнопку, Вы даете согласие на обработку своих персональных данных.