Блоги
ЗАПИСКИ НЕОХОТНИКА
ОСЕННИЙ СЛИВОПАД

В уголке былого сада исчезнувшей усадьбы несуществующей ныне московской деревни Никулино.
ВДОЛЬ ПО ПИТЕРУ...
СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ № 8. ОКОНЧАНИЕ
К 55-летию Рассказовской Средней школы № 8
и к 50-летию нашего её окончания


На фото: 1997 год. 25 лет спустя на пороге школы. Слева направо стоят: Галина Козловцева (Лазуткина), Лилия Иванова (Павлова), Венера Григорьевна Замбер, Елена Сиденко, Галина Преображенская (Руди), Григорий Иванов, Зоя Кочетова, Геннадий Кочетов, Надежда Лазарева, Галина Решетина; сидят: Анатолий Черёмухин, Вячеслав Козловцев, Михаил Преображенский, Николай Ярыгин.

На банкете в Луке все те же, а третья слева в верхнем ряду — Галина Давыдова (Баранова).

«СПАСИБО, ЧТО КОНЦА УРОКАМ НЕТ...»
В девятом вообще изменилось многое. Соученики, которые полностью удовлетворились восьмилеткой, рассредоточились по техникумам, ПТУ, а кто и сразу по рабоче-крестьянским трудовым коллективам. Толя Черёмухин, его неразлучный друг Вова Ишин, ребята с около-стадионной улицы Лермонтова — Толя Паршин, Витя Свиридов, кто-то ещё дружно отправились в Ленинград. Тогда в области был такой период: молодых тамбовчан настойчиво агитировали ехать учиться и работать в город на Неве. Подозреваю, что именно внутри этих наборов зародилась и постепенно организовалась печально знаменитая ленинградская преступная «тамбовская» группировка...
В школе же из остатков трёх параллельных классов собрали два, и мы — до той поры «Бэшки» — стали вдруг «Ашками» под классным руководством бесподобной Зои Викторовны Орловой, замечу попутно, моей родственницы (её муж и мой отец — двоюродные братья). Зоя Викторовна вела математику: алгебру с геометрией. Уроки у неё получались особенными, праздничными что ли. Казалось, она прямо-таки светилась от радости, когда знакомила нас с очередной теоремой или объясняла задачку, одновременно мелом на доске тщательно расписывая и твёрдо вычерчивая пути доказательств и решений. Почерк у неё был округлый, аккуратный, характерный. Я всегда ждал и завороженно следил, как она, возвращаясь к уже написанным буквам С, обязательно добавляла к каждой из них свой «фирменный» вертикальный штришок. С тех пор сам пишу эту букву таким же манером. Ненаглядная наша математичка при случае очень любила похвалить, но и повоспитывать, когда надо, умела. Делала она это тоже оригинально. Однажды на «классном часе», так, по-моему, назывался урок, на котором проводились разные воспитательные беседы, Зоя Викторовна предложила каждому по-дружески и по-комсомольски, а значит честно и принципиально, высказать своему товарищу в лицо всё, что он об этом товарище думает. В качестве «мальчика для битья» она выбрала вашего покорного слугу, и друзья моё лицо жалеть не стали. Было досадно и стыдно слушать про свои грехи, но я, как ни странно, тогда уже догадывался, что эта «порка» может быть мне полезна. Классная же прямо-таки виртуозным образом умудрилась не допустить никаких недоразумений и обид между обличителями и обличаемым.
Вообще-то какого-либо разделения на учёбу и воспитание не было, оба процесса происходили синхронно и одновременно. Авторитет учителя был непререкаем. Нам, ученикам, могло что-то не нравиться, казаться неправильным, несправедливым, мы могли между собой и роптать, и возмущаться, но почти все проблемы решались вроде бы сами собой внутри школы «по-домашнему» (вполне вероятно, что это моя память так благостно настроена), и почти всегда в конце концов до нашего ума доходило, что взрослые, наверное, правы. Жаловаться же родителям было немыслимо, да и бессмысленно: папа с мамой, может, и посочувствовали бы, но обсуждать, тем более с детьми, действия учителя не стали бы ни за что, а то бы ещё и «наваляли». Современные школьные взаимоотношения мне нравятся меньше, основываюсь на показаниях собственного внука...
А наши были на высоте! Аристов Валентин Павлович (пение и черчение), Ерова Елизавета Степановна (химия), Казакова Галина Петровна (немецкий язык), Котов Михаил Петрович (обществоведение), Огиевич Зинаида Петровна (физика), Петрова Александра Семёновна (литература), Полухин Николай Ефимович (астрономия), Севостьянова Анна Ивановна (физкультура у девочек), Селезнёва Лидия Васильевна (зоология, биология), Шубина Таисия Дмитриевна (немецкий язык). Очень боюсь, что кого-то не вспомнил...
Валентин Палыч на войне некоторое время служил в одном отряде с Зоей Космодемьянской. На наши жадные расспросы пожимал плечами, дескать, обычная с виду девчонка, кабы бы знать, присмотрелся бы повнимательней. На занятиях он периодически очень грозно предупреждал: «С хорошими и я хороший, а с плохими буду во сто крат хуже!». Но это никого не пугало — он был добрый и умел играть на мандолине.
В биографии Таисии Дмитриевны тоже значился фронт, да ещё и плен в концлагере Бухенвальд. Мы в изумлении делились между собой неизвестно откуда полученными сведениями, что якобы там в застенках изверги нацисты пытали её — резали грудь. А она с восхищением и любовью рассказывала нам о великой немецкой культуре и на языке оригинала декламировала Гёте: «Горные вершины спят во тьме ночной...».
Елизавета Степановна, которая по совместительству ещё «работала» мамой нашей закадычной подружки Томки из 2-й школы, будучи в хорошем настроении величала нас то бандитами, а то вдруг, вызывая к доске, провозглашала: «Отвечать будет Его (Её) Светлость имярек». И «Бандиты» и «Светлости» от такой химии, естественно, были в восторге.
А самой строгой безоговорочно признавалась Александра Семёновна, при её появлении в классе мы, нет, не вставали, мы вскакивали, равнялись, замирали по стойке смирно, и она решительно вела нас к вершинам русской словесности, как маршал Жуков к Великой Победе. Никаких шуточек при этом и неформальных отношений. Кремень! Однако своей золотой медалью я обязан именно её благожелательности. В экзаменационном сочинении, претендующем на пятёрку, не допускалось ни малейшей помарки, а я, засомневавшись, какую букву (кажется, выбирал между Е и И) следует написать, решил схитрить и изобразил нечто среднее между двумя этими литерами. Так и сдал. На следующее утро очень рано Александра Семёновна по телефону вызвала меня в совсем ещё пустую школу, завела в учительскую, выяснила вначале, знаю ли я злополучное правило, на котором запнулся, (я всё, конечно, к тому времени уточнил), отчитала за несобранность, а затем разрешила мне аккуратно уничтожить следы того «хитроумного» и, как я посчитал накануне, незаметного каллиграфического маневра. В Тамбов на утверждение отличной оценки работа отправилось в безупречном виде...

«ХОТЯ И ЖДЁШЬ С НАДЕЖДОЙ ПЕРЕМЕНЫ...»
В последнем школьном году, как мне кажется, заниматься учёбой все стали более прилежно — уже знали зачем. Сашка Смирнов, например, решил поступать в военное училище, так он у меня даже ночевал, когда бывали какие-нибудь сложности с уроками. Я спать укладываюсь в постельку, а он рядом за столом что-то дописывает, пыхтит.
По результатам десятилетки ещё двое наших: Лена Сиденко и Миша Преображенский, а также Галя Рогозина и Наташа Головкова из параллельного класса стали золотыми медалистами.
Однако, паиньками мы не были. И дерзили порой, и шухарили, и даже хулиганили. И уроки иногда не учили. Как-то отправились всей компанией в поход на Чистое озеро с ночёвкой, вернулись к вечеру в воскресенье довольные и уставшие, заленились, и все, не сговариваясь, проигнорировали домашнее сочинение, заданное самой Александрой Семёновной! Нет, вру, всё же один человек отписался. Ночью. Кто? Правильно! Сверхответственная Лазуткина.
Однажды в общем-то смирный Сева Кононов сразу по окончании урока вдруг сиганул из окна на главную площадь города. Со второго этажа! На спор! Много лет спустя немецкий лётчик Руст, можно сказать, повторил «трюк», приземлившись у Красной площади в Москве; многие важные генералы тогда лишились должностей. Вот и Елизавете Степановне, при которой случился Севкин прыжок, тоже досталось изрядно, это нам стало известно из «доклада» её дочери, а по совместительству нашего обожаемого «агента» Томы.
Славка Козловцев на большой перемене могучей лыжной рукой, не целясь, запулил снежок через весь двор в сторону крыльца, там толпилось много ученического народа, но заряд попал точно в глаз учительнице истории Лидии Александровне Пустоваловой, открывшей входную дверь аккурат в момент прилёта. А она помимо того, что преподавала, ещё служила каким-то начальником в Гороно (Городской отдел народного образования), и сознаваться-извиняться Славке пришлось именно в том внушающем страх и трепет заведении. К нашей мальчишеской чести, мы друга не бросили и на предполагаемую экзекуцию пошли вместе. Всё закончилось хорошо: учительский глаз не сильно пострадал, мы были прощены неожиданно легко, может, и потому, что повинились, хотя могли и «смыться», ведь толком-то кроме нас самих никто ничего не видел.
А то Сашка Смирнов откуда-то притащил в школу спирт, и мы прямо в умывальнике по капельке пригубили. Сдуру. Перед физкультурой. Я больше никогда в жизни не падал на ровном месте так много, так часто и так весело, как на том уроке, пытаясь выполнить какой-то норматив.
Вспоминается и настоящий кошмарный ужас, охвативший школу, да и весь город в связи с арестом ученика, фамилию которого я забыл. Он был старше нас на год. С виду типичный «ботаник», маленький, щупленький, в очках, и прозвище у него было подходящее — «Пынёк». В шахматы играл здорово. Арестовали «ботаника», а затем и осудили за убийство. Он и его старший брат в тёмном переулке (в тот переулок с хлебным магазином на углу я обычно с Пушкинской к дому заворачивал) подстерегли подвыпившего с получки мужичка, ограбили и забили до смерти.
Но то был эпизод из ряда, как говорится, вон, и лучше бы он вообще не вспоминался. А так «без фанатизма», полюбка и ссорились, конечно, и дрались мы, мальчишки, по разным для нас важным поводам, и даже частенько, и даже, бывало, жёстко. Как же без этого! Но дружбы было больше...

«ПОД ЗВУКИ НЕСТАРЕЮЩЕГО ВАЛЬСА...»
В 1972 году закончили мы школу и были этому несказанно рады. Дураки! Торопились во взрослую жизнь. На выпускном вечере мне подарили чемодан, и на следующий день, попрощавшись, я уехал в столицу. Оказалось, навсегда. И одноклассники разошлись-разъехались-разлетелись по интересам: получать высшее образование, работать, строить служебные карьеры, заводить семьи, на мир смотреть — искать счастье, короче.
Со временем кто-то вернулся, как, например, совместно отслужившие офицерский срок доблестный «батяня комбат» Гена Кочетов и его «боевая подруга» жена Зоя, которая, хоть и не училась с нами, но всегда пребывала в нашем дружеском строю. Возвратились из дальних странствий Коля Ярыгин, Толя Черёмухин, Толя Паршин. А многие надолго и не покидали родной Рассказово.
Некоторые же и вовсе не расставались. Накрепко связались семейными узами Миша Преображенский и Галя Руди, Саша Смирнов и Оля Ульянова. Ещё в школе влюбились, а, как только стало можно, поженились Гриша Иванов с Лилей Павловой. К сожалению, судьба отмерила им прожить вместе не самый длинный век, зато до самой смерти. Поистине любовь до гроба...
Через три года после выпускного сыграли свою свадьбу Галя Лазуткина и Слава Козловцев — «барышня и хулиган». Как ни странно — ведь произошло это знаменательное событие во время моей службы «у чёрта на куличках» в Забайкальской армии — я на свадьбе был, «мёд пил» и вот уже полвека продолжаю это радостное занятие, периодически наезжая к ним в гости.
Как любит повторять Славка, жизнь продолжается. Да! Неумолимо. С доходами и убытками, со смыслом и бессмыслицей, с весельем и горем. Что-то помнится, а больше, особенно в последнее время, забывается. Но вот стоит только где-то прозвучать или попасть на глаза слову ШКОЛА, и сразу внутри будто полоснёт неизбывной щемящей грусть-тоской, и горько-сладко заскучает душа по сбежавшему к следующим поколениям детству и по утраченному без вины гражданству нашему в Соединённых Штатах № 8.

На фото: 2022 г. На набережной в Рассказово действующие лица и в известной мере соавторы этих записок. Слева направо: Сергей Викторович Желтов, Галина Александровна Преображенская, Елена Ивановна Сиденко, Вячеслав Михайлович Козловцев, Геннадий Петрович Кочетов, Михаил Викторович Преображенский, Галина Анатольевна Козловцева.

Как смело уходили мы из Дома
под звуки вальса — хвост трубой!..
Вот нет уже и Гришки Иванова,
вот нет уже и Лильки Ивановой,
нет Ивлева, Ярыгина, Смирнова,
уж многих нет...
Так хочется – Домой!

P.S. Не так давно узнал, что наша Восьмая школа с каких-то пор уже и не 8-я вовсе, а значится в городском реестре под номером 4. Уполовинили! Очень расстроился, конечно. Да, понимаю, да, верю, что у реорганизаторов были на то неизвестные мне весомые резоны. Всё равно восьмёрку жалко. А на языке теперь настойчиво и бессмысленно вертится наша детская уличная рифма с этими самыми цифрами: «48 — половину просим!».
СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ № 8. ПРОДОЛЖЕНИЕ
К 55-летию Рассказовской Средней школы № 8
и к 50-летию нашего её окончания


1970 г. Поход в село Горелое к роднику. Мы не знали тогда, что это Святой источник. Слева направо: Гена Кочетов, Гена Кузиванов, Коля Колесников, Серёжа Желтов, Саша Смирнов, Гриша Иванов, Сева Кононов.


«НО КАК ЗАБЫТЬ ЗВОНЧЕЙ ЗВОНКА КАПЕЛЬ...»
В Начальной школе участие в художественной самодеятельности было обязательным. Первая моя учительница Елизавета Гавриловна прямо в классе разучивала с нами, вчерашними детсадовцами, татарский танец. Кстати, вопросов типа почему татарский, или армянский, или украинский даже возникнуть не могло — все были наши. Мальчики с девочками кружились в проходах между партами и одновременно пели что-то такое: «Киль-киль-киль-ма-а-тумба-ква-тумба-ква-а-нахазерия-а-шири-бом-бом...». Незабываемо!
Тогда-то в «солистов ансамбля песни и пляски» мы легко превращались все без исключения, но вот лет через пять, чтобы выйти перед зрителями на сцену, например, Актового зала, уже требовались какой-нибудь мало-мальски артистический талант и, главное, большая храбрость. Я, например, очень робел, хотя, наверное, и от того тоже, что сценическими способностями обделён напрочь. На первых ролях во всех жанрах были девчонки — лицедейки от рождения, да и посмелее они всегда. Чего стоил только вокально-инструментальный квартет «Илана» в составе Лены Сиденко и трёх Галь: Лазуткиной, Руди и Решетиной! Елена усаживалась за фортепьяно (она занималась в музыкальной школе, в которой, к слову, потом и работала), энергично брала аккорды, и звучал (а в моих ушах звучит до сих пор) их коронный номер:

Я песней, как ветром, наполню страну
О том, как товарищ пошел на войну.
И северный ветер ударил в прибой,
В сухой подорожник, в траву зверобой.
Прошёл он и плакал другой стороной,
Когда мой товарищ прощался со мной.
Но песня взлетела и голос окреп,
Мы старую дружбу ломаем, как хлеб!

Чтоб дружбу товарищ пронёс по волнам,
Мы хлеба горбушку и ту пополам!
Коль ветер лавиной и песня лавиной,
Тебе половина, и мне половина. А-а!..

Впрочем, находились среди нас и пацаны, которые не отставали. Толя Спицын, сам росточком небольшой, проникновенно до слёз исполнял песню про маленького трубача:

Кругом война, а этот маменькин...
Над ним смеялись все врачи —
Куда такой годится маленький,
Ну, разве только в трубачи?
А что ему? — Все нипочем:
Ну, трубачом, так трубачом!
…………………………………
И встал трубач в дыму и пламени,
К губам трубу свою прижал,
И за трубой весь полк израненный
Запел "Интернационал".
И полк пошел за трубачом —
Обыкновенным трубачом...

Ближе к выпуску, наверное, смелости прибавилось и в классе организовался мальчишеский ВИА, по-моему, без названия. Три гитары: соло — Гена Кочетов, ритм — Гриша Иванов, бас — Саша Смирнов. И барабан, в который стучал я. Музыкальную безграмотность мы компенсировали энтузиазмом. Репетировали после уроков пару раз в неделю в школе, и почти каждый вечер допоздна у Гришки во дворе, если позволяла погода. Сейчас на месте домика, где он жил, и того двора перед мостом на Советской улице красуется, я заметил, магазин «Моя цена».
Запевал очень голосистый Сашка, остальные, как могли, подхватывали. Официальный репертуар, который нам очень даже нравился, как и полагалось, большей частью состоял из военно-патриотических песен: «Шёл отряд по берегу, шёл издалека, шёл под красным знаменем командир полка...», «Полюшко-поле... ехали да по полю герои...» — но были у нас и любимые лирические отступления: «По зелёной травушке стелется роса, а в траве запуталась девичья коса...». Что удивительно, ни Гришкины домашние, ни их соседи нас почему-то никогда не прогоняли, хотя орали мы добросовестно и самозабвенно «во всю Ивановскую», то есть Советскую.
А в драматическом искусстве не было равных Толе Черёмухину. В срежиссированном Лидией Александровной остросюжетном спектакле-«боевике» о Гражданской войне «Броненосец 14-69» Толя очень лихо играл главную мужскую роль (Пашка Огонь), увлекая за собой остальных. Глядя на него, даже стеснительный Вова Астафьев подхватывался, и, перевоплощаясь в командира партизанского отряда, каждый раз непременно краснея, неожиданным баском произносил: «Знаю, знаю! Ладно бьётесь!». Я с удовольствием присутствовал на репетициях, но в актёрскую обойму не попадал.
Готовились к городскому Смотру-концерту, который традиционно устраивался в Доме культуры имени Кирова на Арженке. И, как назло, прямо накануне этого ответственнейшего выступления вдруг захворал исполнитель небольшой роли Коля Колесников. Экстренно потребовалась замена. От безысходности, надо полагать, и я сгодился. Вроде бы дело не ахти какое сложное: всего-то пару раз показаться на сцене, проговорить одну единственную фразу, правда, при этом пережёвывая во рту то ли пшеницу, то ли пшено, но не тут-то было! Зерновые меня и подвели. Первый выход в массовке прошёл гладко, а затем я должен был появиться, уже разговаривая-пережёвывая. За кулисами совершенно неожиданно оказалось непроницаемо темно, я заблудился (без репетиций же!) и не нашёл Лидию Александровну, которая где-то там выдавала актёрам нужный по ходу пьесы реквизит. Ополоумев от волнений и переживаний, я выбежал «под свет рампы» с пустым ртом и, коверкая слова, попытался убедить партнёров и зрителей, что рот как раз полный, что, дескать, обнаружил спрятанную контрреволюционерами-вредителями пшеницу или пшено, и вот, пожалуйста, её даже сырую есть вкусно. Но, надо полагать, ни люди в зале, ни товарищи на подмостках не разобрали ни единого моего слова и ничего не поняли...

«И ЕСЛИ ВДРУГ УДАЧА ЗАПРОПАЛА...»
Похожая драма разыгралась однажды и на «сцене» спортивной. В нашем классе учились выдающиеся лыжники Слава Козловцев, Гриша Иванов, Гена Кочетов, Галя Лазуткина. Они тренировались в спортшколе, поэтому на соревнованиях среди обычных учебных заведений всегда претендовали на победу. И надо же, перед очередной эстафетой теперь уже Генка простудился. Был выходной день, ребята ворвались ко мне домой и не оставили выбора. Конечно же, как и абсолютное большинство рассказовских ребятишек, я умел на лыжах прокатиться, с горки съехать, «Семивёрстку» покорял, но всерьёз гоняться не доводилось. Да и лыжи у меня были отнюдь не беговые, а обычные короткие деревяшки к валенкам. В такой экипировке я и отправился на трёхкилометровый этап. Меня запустили первым, чтобы потом попытаться исправить неминуемо отчаянное положение. Со старта я отважно рванул «из всех сухожилий», но «профессиональные» конкуренты убежали от меня, как от стоячего, и осталась одна задача — дойти до финиша. Дошёл! Правильнее сказать, дополз, и после ещё минут десять откашливался какими-то чёрными нитками — так мне показалось. А друзья мои тогда самую малость не смогли наверстать — слишком уж великую фору я выдал соперникам. Так что и выручил, и напортачил.
Физкультура была любимым предметом. Побегать, попрыгать на свежем воздухе, да хоть бы и в помещении — это нравилось практически всем. Конечно, в нашем миниатюрном спортзале особо было не разбегаться, но как-то получалось играть даже в классический волейбол через сетку. Правда, мячик то и дело бился в потолок, зато в тесноте быстрее появлялось чувство локтя в прямом и переносном смыслах. Находились и другие плюсы, например, баскетбольное кольцо было доступнее, так как висело ниже стандарта, а стена, по сути, обозначавшая лицевую линию, помогала вовремя притормозить.
В девятом классе внезапно подросшие мальчики и неожиданно интересно оформившиеся девочки заниматься физкультурой стали раздельно. «Мужской» физрук Валентин Петрович Филюшкин придумал для нас — по его выражению, будущих женихов — специальное упражнение: мы делились на пары и поочерёдно носили друг друга на руках. Не знаю, как сама тренировка, но представление, насколько нелегка этакая ноша, в дальнейшем точно пригодилось каждому.
Регулярно в школе проводились и шахматные соревнования, в которых мы выступали весьма успешно. Основными игроками были Миша Преображенский (он впоследствии за годы работы в Доме пионеров, а по упразднении последних в Доме творчества приобщил к шахматному искусству уйму рассказовских ребятишек) и Сева Кононов; я тоже привлекался. В отличие от физры, в команду шахматистов обязательно должна была входить и девочка, а наши представительницы прекрасного пола эту игру почему-то не жаловали. Спасала положение всегда готовая на подвиг ради общего дела Галинка Лазуткина. Она бесстрашно вступала в бой с любой соперницей, разбираясь в дебютах, конях, ферзях и пешках примерно так же уверенно, как легендарный Остап Бендер, когда он провозглашал межгалактический турнир в Нью-Васюках...

1970 г. Восьмилетка позади. Слева направо в первом ряду сидят: Вера Мартынова, Катя Соломатина, Галя Новгородова, Коля Колесников, Зоя Жукова, Нина Свищ; во втором ряду сидят: Лидия Александровна Пустовалова, Зинаида Григорьевна Березина, Валентина Михайловна Преображенская, Андрей Иванович Шарапов, Лидия Александровна Лейзина, Зоя Викторовна Орлова, Елизавета Степановна Ерова; в третьем ряду стоят: Витя Свиридов, Таня Макеева, Серёжа Офицеров, Таня Миронова, Галя Лазуткина, Юра Колеров, Таня Мартынова, Таня Ивановская, Сева Кононов; в четвёртом ряду стоят: Серёжа Желтов, Оля Ульянова, Саша Смирнов, Вова Дунаев, Галя Руди, Коля Хомутков, Саша Давыдов, Лиля Мурзина, Слава Козловцев.

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ...
СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ № 8
К 55-летию Рассказовской Средней школы № 8
и к 50-летию нашего её окончания


1972 г. Выпускной 10-й «А». Слева направо сверху первый ряд: Николай Ефимович Полухин, Александра Семёновна Петрова, Андрей Иванович Шарапов, Любовь Ионовна Ковко, Елизавета Степановна Ерова, Коля Ивлев; второй ряд: Серёжа Желтов, Сева Кононов, Галя Лазуткина, Нина Ермолаева, Зоя Викторовна Орлова, Слава Козловцев, Коля Ярыгин, Галя Новгородова, Галя Собачкина; третий ряд: Нина Свищ, Миша Преображенский, Лена Сиденко, Лиля Мурзина, Галя Барсукова, Таня Грачёва, Галя Решетина, Саша Смирнов, Галя Баранова, Вова Поздняков, Вова Цыпплухин; четвёртый ряд: Надя Лазарева, Тома Белякова, Таня Яковлева, Саша Шубин, Лена Кострова, Гена Кочетов, Гриша Иванов.

Лет с пяти до двенадцати я помню себя, как мне представляется, очень хорошо: непрерывно, последовательно и связно, а дальше картинки начинают рассыпаться. Этот текст — попытка собрать в кучку рассыпанное школьное.

«ПРОЙДИ ПО ТИХИМ ШКОЛЬНЫМ ЭТАЖАМ...»
Бог любит троицу. Рассказовских адресов, где государство учило меня читать, писать, запоминать и в меру способностей думать, было поочерёдно три. С первого по четвёртый классы я ходил (чаще бегал) в Начальную школу № 8, это где нынче Воскресная при Церкви; пятый закончил в школе № 1 на Пушкинской, а вот «догрызал гранит» обязательных ученических наук опять в Восьмой, но уже в Средней, которая в памятном 1967-ом году образовалась в угловом двухэтажном кирпичном здании, что через площадь от Начальной школы и бок о бок тогда с Горкомом КПСС на Советской улице. До нас там функционировал Интернат (чуть не написал Интернет!), в котором учились, воспитывались и проживали ребятишки со всего Рассказовского района преимущественно из многодетных не слишком обеспеченных семей. Были исключения: мой в то время сосед и, как показала практика, друг на всю жизнь Сашка Тихонов попал в интернатскую ватагу нечаянно из-за своего авантюрно-непоседливого характера, его отец Сергей Семёнович — инструктор Горкома — устроил сына «от греха подальше» к своей работе поближе. А когда Интернат перебрался в новостройку на окраине, Сашку почему-то перевели в СШ № 2. Так и получилось, что двор у нас с ним был один, а школы всегда разные...
Здание Восьмой Средней вполне историческое. Построено оно для местного купца Моисеева в начале ХХ века и по габаритам было вдвое меньше настоящего. Сторона, обращённая к площади, заканчивалась примерно там, где сейчас находится непарадный вход-выход. Для жилья ли дом предназначался, контора ли там была, магазин ли, может быть, и то, и другое, и третье — не знаю. Доподлинно же известно, что после пролетарской революции он послужил городу (а до 1926 года — селу) сначала в качестве Народного Дома с клубом, библиотекой и первым пионерским отрядом; потом суровая ЧОН (Часть Особого Назначения) занимала его во время подавления Антоновского восстания (отец моей тёти Люси — красный латышский стрелок Жан Карлович Фрейман — там наверняка отметился); а в 1931 году в доме наконец поселилось народное образование: сначала Педагогическое училище (которое, между прочим, закончил муж тёти Люси дядя Петя — Пётр Николаевич Желтов), а следом Школа-интернат, в связи с чем, видимо, и появилась солидная пристройка для аудиторий, спален, кухни, столовой и проч. Практически всё это хозяйство очень даже пригодилось и последним пока хозяевам, только спальни были переоборудованы в дополнительные учебные классы.
Один из таких на втором этаже, по левой стороне предпоследний, достался 6-му «Б», костяк его составили ребята и девчонки, вместе со мной организованно перешедшие на новое место учёбы из Первой школы. В соседнем «А» сконцентрировались выходцы из «белополянской» Шестой. И большинство остальных школьных «территорий» тоже было заселено «эмигрантами». Так что в новооткрытых «Соединённых Штатах» «индейцами», то бишь коренными обитателями, могли считаться исключительно первоклашки, как мой младший брат Андрей. Своеобразный «сплав народов» представлял из себя и штат учителей, а «президентом» (при нас бессменным), то есть директором стал Андрей Иванович Шарапов.
На первом этаже располагались начальные классы, спортзал, учительская, директорский кабинет, кабинеты завучей — Валентины Михайловны Преображенской и Венеры Григорьевны Замбер, там же обитала старшая пионервожатая Лариса Капранова; в особом отсеке находился класс физики с каморкой, в которой штатный лаборант заведовал инвентарём для опытов. На втором этаже, где занимались старшеклассники, были ещё помещения для изучения иностранных языков; кабинет домоводства для девочек и отдельно два выпускных 10-х класса рядом с Актовым залом. В полуподвалах размещались столовая с буфетом, мастерские с умывальником и склад спортивного снаряжения в основном с лыжами. Читальный зал и библиотека ютились в маленькой деревянной пристройке к фасаду на Советской, на том самом месте, где сейчас цветочная клумба.
Мне до сих пор иногда снятся школьные сюжеты: то захожу в класс и вдруг осознаю, что не выучил урока; то лихо перепрыгиваю-перелетаю со второго этажа на первый, не касаясь ступеней лестницы; а то (особо часто повторяется) через спортивный склад попадаю в какой-то подземный ход и куда-то всё пробираюсь настырно. Ещё, бывает, приснятся мастерские: я там стою среди верстаков и ничего не делаю в полной тишине. А ведь реально-то на трудах мы очень громко работали, практикуясь правильно держать в руках молотки, стамески и прочие напильники...

«УЧИТЕЛЬ НАС ПРОВОДИТ ДО УГЛА...»
С первым сентябрьским звонком в класс вошли две женщины и объявили, что они — Зинаида Григорьевна Березина и Лидия Александровна Лейзина — классная руководительница и воспитательница соответственно. На три года первая стала для нас школьной «мамкой» в урочное время, вторая — на так называемой продлёнке. В особо ответственных случаях они опекали нас совместно.
Зинаида Григорьевна преподавала русский язык и литературу. Учила без сомнения хорошо, как, впрочем, и полагалось каждому советскому педагогу, но я почти не помню её на уроках. Зато никогда не забуду, как после седьмого класса она бесстрашно сопровождала нас, два десятка 12-летних «гавриков» обоего пола — победителей школьного социалистического соревнования — на экскурсию в город-герой Волгоград. До того я лично в Тамбове-то побывал пару раз всего, а тут настоящее путешествие в огромный на весь мир известный славный город. До Камышина мы доехали поездом, а дальше целую ночь плыли по Волге на дизель-электроходе «Чайковский». Несколько дней жили в безлюдной из-за летних каникул тамошней школе, видели раздолбанный войной и фашистами легендарный Дом Павлова, побывали на Мамаевом Кургане... Грандиозно, впечатляюще, интересно! Только вот невозможно было привыкнуть к местной воде. На вкус и запах в ней было больше хлорки, чем собственно Н₂0. Нам объяснили, что по санитарным законам иначе нельзя: воду забирали из реки, а там нет-нет, да ещё всплывали трупы — жертвы страшной Сталинградской битвы.
На улицах стояла несносная жара, а вожделенное мороженное тоже воняло, и, к моему будущему стыду, тогда эта незадача казалась более трагедией, чем война, сжигавшая город, как казалось, уже целую вечность (а всего-то 25 лет!) тому назад. Может быть, из-за невкусного мороженного я не истратил все карманные деньги и на обратном пути в поезде купил большую копчёную рыбину к восторгу моего отца Виктора Николаевича. Дома первым делом напился чистой вкусной холодной родной водички из-под крана... и меня вырвало.
Лидия Александровна в поездке не участвовала по той же, я думаю, причине, по которой и другие ветераны, тогда ещё во множестве рядом здравствующие, избегали напоминаний о войне: они старались её хоть немного подзабыть. Наша воспитательница в великом звании медсестры, по сути девчонкой геройски отвоевала, но так ничего никогда о том прошедшем лихом времени нам не рассказала. Зато очень многое помогла правильно понять в настоящем и будущем, и сама нас всегда отлично понимала — и мальчишек и девчонок. Лидию Александровну занимали наши интересы, она любила посмеяться, умела поговорить серьёзно и рассудить не обидно, играла на гитаре и в шахматы, вела школьный драматический кружок. Она научила нас дружить. Теперь-то, почти целую жизнь спустя, я знаю, какой это драгоценный подарок она нам тогда преподнесла. Проживала Л.А. в родительском домике на Лесной улице, мы её там, помнится, однажды навестили, когда она надолго заболела. А потом они с товаркой Валентиной Ивановной, тоже учительницей, обосновались в миниатюрной служебной квартирке при «новом» Интернате, в который Лидия Александровна перешла работать, когда мы отправились в предпоследний девятый класс, где штатный воспитатель уже не полагался, а жаль...

«НО ТЫ ДОМОЙ С ПОБЕДОЮ БЕЖАЛ...»
Классы азартно и непрерывно состязались между собой по многим показателям. Главное, конечно, требовалось лучше учиться и меньше нарушать дисциплину с порядком. Учитывались также успехи в общешкольных затеях, вовлечённость в художественную самодеятельность, спортивные результаты, ну и, само-собой, активная жизненная позиция, правда, что это за позиция такая, приходилось всякий раз догадываться и фантазировать. Если честно, смысл формулировки мне до сих пор не ясен, но по-прежнему волнует.
Важным особняком стояли достижения в сборе макулатуры и металлолома. Один-два раза в году на школьном дворе зарождалась и вырастала до приличных размеров груда ржавого железного хлама, а бумажная добыча складировалась в сарайчике, вот никак не припомню, где он стоял, скорее всего, у горкомовского забора рядом с уличным (другого-то и не было) туалетом.
Ходили и по домам: «Бабушка-дедушка-дядя-тётя, нет ли у вас ненужного?», — но макулатуру всё же, преимущественно, тащили из своих жилищ. Каждая советская семья в обязательном порядке была подписана на пару-тройку газет из большого списка («Правда», «Труд», «Советская Россия», «Социалистическая индустрия», «Сельская новь», «Тамбовская правда», «Трудовая новь», «Советский спорт», «Футбол-хоккей», «Комсомольская правда», «Пионерская правда» и т.д.) и пару-тройку журналов («Огонёк», «Крокодил», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Работница», «Роман-газета», «Смена», «Ровесник», «Юность», «Мурзилка», «Весёлые картинки» и т.п.). Их прочитывали, что-то использовали в качестве туалетной бумаги (иной мы не знали), а что-то аккуратно подшивали, складировали, хранили. Естественно, периодически приходилось избавляться от старых залежей, освобождая место для новых. Тут-то и поспевали охочие пионеры и комсомольцы. Лично у меня был ещё заветный адресок — городская типография на Комсомольской улице, где моя дорогая мамочка Нина Борисовна работала корректором, и откуда «в страду» я гарантированно уносил пару мешков с бумажными обрезками.
Металлический же лом подбирали на улицах, во дворах, в скверах, на пустырях и ещё там, где он «плохо лежал». Как-то во время очередного «железо-бумажного» рейда мы заглянули на территорию хлебозавода рядом с Церковью в Безбожном переулке (уже ставшем, наверное, к тому времени Куйбышевским проездом) прямо напротив школьных ворот. Пекарня доживала на старом месте последние денёчки, так как меняла адрес на теперешний. По случаю переезда всё было распахнуто настежь, охраны никакой не наблюдалось, да и сторожить-то уже было вроде нечего. Лишь в одном углу под забором громоздились довольно ржавые железяки неочевидного назначения с колёсами, благодаря коим наша бригада немедленно перекатила всю неподъёмную груду на школьный пункт приёма вторсырья, и разом вырвалась на 1-е место, недосягаемо обогнав всех друзей-соперников. Увы, торжество продлилось недолго, хозяева спохватились и оказалось, что злополучные дряхлые тележки представляли собой непреходящую хлебопекарную ценность. На следующий день совсем не так бодро и радостно, как накануне, мы оттащили свою незаконную добычу к её законному месту, по ходу лишившись и лидерства в конкурсе...

1969 г. В городе-герое Волгограде. Слева направо: Оля Ульянова, Таня Мартынова, Нина Свищ, Галя Руди, Галя Лазуткина, Вера Мартынова, Юра Колеров, Таня Макеева, Серёжа Желтов.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
ЛЕТО В ГОРОДЕ
ПОБЕДА БЫЛА И БУДЕТ ЗА НАМИ!
В комнате на стене среди других висят фотографии Николая Николаевича и Ильи Николаевича Желтовых — старших братьев моего отца, рядовых солдат, отдавших свои жизни за ту Победу.

На фото: Николай Николаевич, Илья Николаевич.

Илья был призван первым. Во время Финской войны ему на линии Маннергейма досталось несколько суток ползать в снегу на морозе. Смертельно простудился, болел. Умер дома в городе Рассказово Тамбовской области в 1942-м, дожив лишь до 23 лет.
Николай в начале Великой Отечественной служил на Дальнем Востоке, и случился у него там заворот кишок. Вполне возможно, что таким образом «аукнулось» угощение столярным клеем в страшно голодном 33-м. Дядьку комиссовали и отправили домой. Через некоторое время он снова оказался в армии. Обслуживал технику на аэродроме в соседнем городе Кирсанове. Повторно комиссовали. А потом призвали в третий раз. Уже в действующую армию. Участвовал в прорыве блокады Ленинграда. Потом Белоруссия, Польша. Сохранились три письма с фронта. Вот несколько строчек из последнего:
«Здравствуйте многоуважаемые родители Мама, Папа, братья: Виктор, Петр, сестра Рая, зять Тихон Павлович и их дочка Алечка... Погода здесь в бывшей Польше стоит хорошая: то идет дождь, а после тепло. Мы прошли около 800 км и везде урожай хороший... Но ничего кончится буйное время, и тогда вернусь домой и заживем счастливой жизнью... Мама тебя я прошу береги свое здоровье. Ведь мама ты должна за нами еще пожить, а то ведь отдыха ты еще не видала... Обо мне не беспокойся. Меня, ты знаешь, не возьмет ни снаряд, ни пуля... Целую, целую, целую...».
Письмо шло быстро — около двух недель. 4 сентября 1944 года его получили дома. Именно в тот день дядя Коля погиб в бою под Белостоком. Ему было 22 года.

Дорогие мои навечно молодые дядьки! Помнят вас земляки! Красивый памятник поставили в центре города напротив Церкви. Там на поминальных плитах в славной компании среди 67 однофамильцев-родственников Желтовых есть и ваши имена.
С ПРАЗДНИКОМ, РОССИЯ!
МАЙ, СНЕГ... БЛИН!
ЖЁЛТЫЙ КОТ И ГУСЬ-ХРУСТАЛЬНЫЙ
ИЗ ЦИКЛА "САШКИНЫ РАССКАЗЫ"

«Перемен требуют наши глаза... Мы ждём перемен!..», — энергично и согласно подпевали сограждане непроницаемому Виктору Цою в конце 1980-х, мало представляя себе, во что конкретно могут воплотиться эти ожидания. А она взяла в нашей великой Стране Советов и началась, та переменчивая эпоха, жить в которую мудрецы никому не советуют. Рабочие, крестьяне, служащие, творцы-интеллигенты, начальники, подчинённые и даже военные, и даже члены партии вдруг шустро принялись изменять, казалось бы, совсем ещё недавно уважаемым идеям, принципам и специализациям. Самыми успешными и самыми почтенными в новой жизни наконец-то без стеснения были признаны торговцы — продавцы практически всего. Кто с чем рядом находился в момент объявления Перестройки, кто что охранял, тот тем, как правило, сразу и начал приторговывать. Это чтобы выжить — так теперь люди вспоминают для очистки совести и чаще преувеличивают. Мы, например, в Москве вдвоём с приятелем земляком Вовой Астафьевым оказались рядом с фотолабораторией, редакцией и типографией, поэтому, прямо на государственных рабочих местах, нахальным образом смогли подрабатывать изготовлением визитных карточек, фирменных бланков, эмблем, штампов и проч., спрос на которые обеспечивали буйно размножавшиеся буржуйские предприятия. Конечно же, бесспорно, и то, что многим нашим соотечественникам — менее молодым, оптимистичным, удачливым, шустрым и жадным — тогда пришлось туго...
Способность доводить идеи до ума, до дела, до продажи, то есть быть предпринимателем-бизнесменом, я уверен, даётся человеку от рождения. Как музыкальный слух, без которого славы не заработаешь, исполняя даже самую замечательную песню. Мне бог не дал, в отличие от моего дорогого друга Александра Сергеевича Тихонова, которому, впрочем, как и всякому настоящему гению, неоценимую помощь и поддержку оказала любимая и любящая женщина, в данном случае жена Галя — дипломированный экономист, сначала директор, а потом и хозяйка магазина. Поднастроенное супругой Сашкино предпринимательское «ухо» вовремя уловило оригинальную обещающую успех «металлическую мелодию», благо в своём уральском Новотроицке он много лет, что называется, отбарабанил на металлургическом производстве. Получив свободу выбора, знатный агломератчик немедленно переквалифицировался... сначала в ювелиры. Решил поработать с металлом драгоценным. Артель, в которую он по знакомству вписался, ударно трудилась на территории (чтобы весело было сейчас рассказывать) пенитенциарного учреждения, а попросту, в тюрьме; большинство его коллег там не только творило прекрасное, но и заодно «тянуло» разные свои сроки. Талантливые вынужденные и примкнувшие к ним добровольные сидельцы паяли, шлифовали, плели, оправляли перстеньки, серёжки, колечки, цепочки, браслетки из серебра, мельхиора и знаменитой местной яшмы. Сашка привозил какую-то часть продукции в Москву и реализовывал, в основном, среди знакомых своих, моих и общих. Такой вот был стартап, в память которого у меня хранится дарованный перстень «печатка» — Сашкин авторский экземпляр.
Через некоторое время, полагаю, решив, что дальше пора двигаться уже только собственным частным курсом мой друг «завязал» с ювелирно-тюремной темой и снова обратил взгляд на родной комбинат, где ещё продолжал непрерывно выплавляться и приобретать товарный вид металл более ему близкий и знакомый — чёрный. Кстати, появился и компаньон Боря Овчаренко, тоже нетерпеливо расположенный к доходным делам человек. Нарисовалась схема. И в буквальном смысле поехало. Ребята нанимали большущий автомобиль, загружали относительно недорогими «домашними» новотроицкими железяками и направлялись в славный город Гусь-Хрустальный за 2000 километров, где те железяки удивительным образом становились уже относительно дорогими. Деньгами тогда оперировали редко, происходил обмен-бартер, и назад на Урал машина везла много модных дефицитных хрустальных вещичек, которыми потом местные радивые домохозяйки с удовольствием украшали свои мебельные «стенки» и хвастались друг перед другом.
Железо-хрустальное предприятие приносило товарищам-коммерсантам моральное удовлетворение вместе с приличной выгодой. Параллельно возрастала уверенность и затевались новые проекты. Пробовали торговать мебелью, алкоголем, автомашинами. Была попытка кооперации с кожевенной фабрикой в родном тамбовском городе Рассказово...
Авто перегоняли из Молдавии, где на обломках «железного занавеса» граждане уже практически запросто сообщались с Румынией то бишь с Европой, и на кишинёвском рынке можно было купить вполне приличную подержанную иномарку за смешную по российским меркам цену, правда, с проблемными документами, что поднимало ту цену на величину мзды для таможенников с пограничниками по дороге домой и для разных «расстаможенников» уже дома. Границ на протяжении всего пути пересекалось несколько: Молдова — Украина, Украина — Приднестровье, Приднестровье — Украина, Украина — Россия. В Кишинёве жил наш общий друг кинорежиссёр Ион Киструга — Ваня, с его-то помощью «машинопереток» и наладился. Я участвовал (правда, только до Москвы) в одной из поездок; гнали три машины, было весело. У каждого кордона разыгрывались страшновато-уморительные сцены («Номера? Какие номера? Ах, номера-а-а!») с поиском куда-то затерявшихся счетов, доверенностей, транзитных номеров. Служивые контролёры всякий раз требовали что-то новое, рылись в багажниках, номера там находились, но совершенно не те, что были указаны в бумагах, снова и снова не хватало нужных печатей и т.д. и т.п. Наконец Бориса (главного хранителя кошелька) уводили куда-нибудь с глаз долой, потом он вспотевший и озабоченно-гордый возвращался, и автопробег возобновлялся...
Сашка до сих пор при случае смешит своими «фирменными» рассказами о тех авантюрных временах, ну, например:

ИЗ ЭМИРАТОВ КУДА ПРОЩЕ!
«Во время той кишинёвской поездки моя собственная машина находилась в ремонте. Когда вернулись, пошёл забирать её к мастеру Вадику, он в Новотроицке всем всё ремонтировал. А к нему как раз подъехали местные крутые братки на чёрной крутой тачке. Слава богу, знакомые. Здоров-здоров!
— Как сам, давно не виделись?!
— В Молдавии был. БМВ оттуда пригнали. Та-а-кая морока!
— А наша, смотри (на свою кивают), только что из Эмиратов.
— Самолётом что ли?
— Да нет, пацаны своим ходом...
— Ни фига себе! Как так!? География же...
Их главный, который сам не ездил, доверительно объяснил:
— Сань, всё, оказывается, очень просто, они мне рассказали. Смотри сюда: значит, выходишь с Эмиратов, справа Катар, а ты идёшь прямо, прямо вдоль Персидского залива и дальше до Каспийского моря, оно там уже рядом, потом берёшь немного правее и снова прямо, прямо, прямо и выезжаешь вот точно на Кызыл-Сай (маленькая казахская деревня под Новотроицком).
Понятно так объяснил. В полной уверенности. Ну, без капельки сомнения. Дома я из интереса заглянул в атлас: и, действительно, всё так и есть, только он забыл упомянуть проездом ещё Кувейт, Ирак, Иран, Туркмению и Казахстан. Проще простого!.. Ничего не боялись».

РАБОТАТЬ БУДЕМ!
«За мебелью и водкой поехали в Питер. Там у Бориса со студенческих лет в огромной квартире рядом с Сытным рынком оставался друг Коля, который тоже переквалифицировался в бизнесмена. Он взялся всё устроить. Мебель оформили и загрузили сразу, а с алкоголем начались проблемы во всех смыслах. Сначала Колины работники потеряли какой-то прицеп, никак не найдут. Потом вдруг Коля запил. А у него в той квартире ещё и другие гости были из Смоленска с пистолетами почему-то. Эти гости, а заодно и наши милиционеры (с автоматами), нанятые в дорогу для охраны груза, тоже стали пить и не просто пить, а капитально бухать. Сбегают на рынок, принесут пару ящиков с бутылками, Николай очнётся, примет дозу, оглядится, твёрдо скажет: "Всё нормально, работать будем!", — и снова головой в диван. Мы с Борисом от беспокойства и от нечего делать, естественно, тоже присоединились к общей такой "работе". День за днём вооружённая до зубов наша компания беспробудно "трудилась", а между прочим, для беспокойства имелись веские причины: в ту водочную историю, деньгами вложились серьёзные новотроицкие бандюганы, и срок поставки был строго оговорен, и... пожить ещё очень хотелось здоровыми...
На наше счастье, ровно через неделю так же вдруг Коля протрезвел, всё нашёл, упаковал, и проводил нас в сторону Урала с богом, с мебелью, с водкой, с милиционерами, с автоматами и с прицепом. И обошлось без "счётчиков"».

А в Москве Сашка затеял целое издательство, благо среди знакомых и друзей имелись журналисты, например, я. Свежему начинанию было дано название «Жёлтый кот», в нём зашифровались фамилии участников проекта: жёлтый — Желтов; кот — Конашенков, Овчаренко, Тихонов. Справедливости ради признаюсь, что я лишь сделал всем визитки, а, в остальном был только на подхвате. Сашка с Борей финансировали затею. Первую же скрипку в квартете играл Юра Конашенков очень хороший художник. Он тогда работал в редакции журнала «Спортивная жизнь России», поэтому стартовая наша книжка была про китайскую драку ушу и называлась «Длинный кулак. Чанцюань». Чемпионом тиражей тот «кулак» не стал, но и не оконфузился явно. Дело решено было продолжить. Юра подтянул к работе нескольких молодых ребят, старшекурсников художественного училища, и они талантливо нарисовали целую кучу детских книжек-раскрасок. Серия так и называлась «Раскрась-ка», а темы были разные русские, например, церковные храмы. Книжки получились интересными, красивыми, но вот продать мы их как следует не смогли, потому что поздно поняли: главное в издательском процессе, а в столичном особенно — это сбыт готовой продукции, с организации которого надо было бы всё и начинать. В итоге Сашке с Борей пришлось почти весь склад пристраивать-развозить по торговым точкам в своей Оренбургской области. О каком-либо доходе уже и разговора не шло, хорошо, что кое-как отбили затраты. На том, к общему сожалению, так и не осуществив заветную мечту выпустить в свет ещё что-то вроде пособия на тему, как безопасно и правильно следует выпивать спиртные напитки в России (и автора уже нашли — завотделением наркологической больницы), «Жёлтый кот» «свернулся клубочком» и жить дальше не посчитал целесообразным. Мы же до сих пор его регулярно и очень весело поминаем.
Неизбывное наше веселье на этих поминках, как правило, относится даже не к самой издательской деятельности, а к тогдашнему месту её, так сказать, осуществления. Дислоцировался-то наш «Кот» (ну, как не похохотать!) в «нехорошей квартире». В той самой легендарной Булгаковской квартире на Большой Садовой, где в своё время Михаил Афанасьевич жил, и где по его писательской прихоти на страницах романа «Мастер и Маргарита» вытворял свои шуточки совсем другой кот — фантасмагорический кот Бегемот. Сейчас там и музей, и театр, и в подъезд просто так не зайти, а в начале-середине 1990-х это был с виду обычный пожилой московский дом, обычный двор, обычный подъезд, обычные соседи, только верхний пролёт лестницы и сама квартира на последнем пятом этаже смотрелись из ряда вон выходящими: стены, потолок, двери, перила, даже, кажется, и ступени — всё кругом было плотно-плотно разрисовано и исписано самодеятельными картинками, цитатами и высказываниями почитателей бессмертного произведения. Это ошарашивало любого, во-первых, потому что в никаком другом коммунальном жилище только что упразднённого Советского Союза подобные творческие вольности в таком масштабе не были возможны, во-вторых, сам роман был тогда ещё не вполне разрешённым, напечатанным и далеко не так, как сейчас, известным (кстати, я читал его в самиздатовском исполнении). Тем не менее люди приезжали даже из других городов, чтобы только постоять на лестнице и посмотреть на легендарную дверь снаружи. Не представляю, кем, какими персонажами казались им мы, заходившие запросто внутрь. А там внутри хозяйничал тогда некий «Фонд Булгакова». Большая комната с не очень впечатляющей экспозицией (несколько фотографий, что-то из старинной мебели, книги) была посвящена непосредственно писателю, в других помещениях, насколько помню, царила творческая неопределённость, среди которой в одном из уголков хозяева — бородатые, бомжеватого вида, почти всегда не совсем трезвые, но с грамотной речью и хорошими манерами, словом, настоящие художники — неофициально «по блату» выделили нашему Юре стол и шкаф, в них помещалось и хранилось всё «жёлто-кошачье» хозяйство с бухгалтерией включительно.
Надо полагать, близость к литературной легенде наряду с объяснимой гордостью доставляла обычным жителям уйму беспокойств. Мне кажется, что они и сознательно, и бессознательно должны были постоянно ожидать от такого соседства какой-нибудь чертовщины. И чертовщины-таки случались. Сашка, будучи в Москве, обычно останавливался у меня. Однажды он отправился в «офис» на Садовую и пропал, не вернулся ночевать. В этом по молодости не было ничего чрезвычайного, но он не отзвонился, и нам с женой всё же пришлось поволноваться. Слава богу, утром наш друг телефонировал, что живой, а ещё через пару дней объявился собственной персоной и с фантастической историей в придачу:

СТОЙ, КТО СТРЕЛЯЛ?!
«Поднялся я, как обычно, на этаж, позвонил. Дверь неожиданно открыл милиционер. Я озираться начал — решил, что не туда попал. Да нет, туда. — Заходите, заходите, — говорит. — Кто такой? С какой целью? Предъявите документы. — А на полу лежат знакомые ребята из фонда, руками головы прикрывают. — Вот, — показываю на них, — с друзьями давно не виделся... сам-то я с Урала, и... конечно, Булгаков... нравится... тоже.. в общем....
Начальники, будто только меня одного и дожидались, сразу скомандовали на выход, вывели всех гуськом во двор, посадили в «воронок» и доставили не абы куда, а прямо на Петровку 38, и давай там поодиночке допрашивать.
Я лично ни в чём не сознался, потому что ничего и не знал, да и «дурака включил». Дескать, в столицу утром только прилетел, вот и билет в кармане остался, на Садовую сегодня заехал случайно, никакое оружие не видел, ничего про оружие не слышал и т.п. Сначала я был абсолютно безмятежен, даже шутил, после же вопросов про оружие, перепугался не на шутку, начал задумываться, пропотел... и именно в этот момент от меня отстали.
Сидели мы там долго. Как понимаю, дознаватели дожидались ответов (в том числе и из далёкого Новотроицка) на запросы по месту жительства каждого. А потом вдруг всех разом отпустили.
На улице во время прощального перекура «фигуранты дела», успокаиваясь, окончательно прояснили только одно: НАКАНУНЕ В МИЛИЦИЮ ПОСТУПИЛ ТРЕВОЖНЫЙ СИГНАЛ ОТ СОСЕДЕЙ О СТРЕЛЬБЕ "У БУЛГАКОВЫХ". Что там произошло на самом деле, может, просто кто-то что-то громко уронил, и главное, ПОЧЕМУ РАЗБИРАТЬСЯ НАРЯД ПРИБЫЛ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ СУТКИ, — этого, похоже, никто, включая следователей, так и не понял. Ещё некоторое время без толку поломав головы, все облегчением сошлись на том, что в этой катавасии наверняка не обошлось без очередных мистических шуточек «нехорошей квартиры» и начали расходиться.
А стресс-то снимать надо! Тут один из «подельников» мне и предложил поехать с ним за кампанию «к Димке в Жуковку» на дачу. Я ни про Димку, ни про Жуковку до тех пор никогда не слышал, но поехали. Вокзал. Электричка. Жуковка. Вроде бы деревня, а дома какие-то не по-деревенски затейливые.
— Вон там внук Брежнева живёт, — начал показывать и рассказывать на ходу мой товарищ.
— А вот это дача Ростроповича с Вишневской, Солженицын у них здесь отсиживался в своё время.
— Скажи, пожалуйста, а кто он твой Димка-то? — притормаживая, запоздало и робко поинтересовался я.
— Так он академика Сахарова сын...
Вот в гостях у сына академика мы на двое суток и "зависли". Хорошим мужиком оказался Дмитрий Андреевич, весёлым».

Своему призванию к бизнесу Сашка не изменял до самой пенсии, отложенное право на которую он заработал ещё в свою бытность советским металлургом-агломератчиком. С годами постепенно и естественно мой друг остепенился и рисковать стал поменьше. Последним коммерческим делом его был небольшой автосервис в Новотроицке, где безопасно и спокойно как бы сами собой растачивались двигатели подержанных уральских грузовичков. И также само собой Александр Сергеевич исправно и честно платил все положенные государственные налоги, тем самым поддерживая, укрепляя и развивая экономику нашей любимой, теперь капиталистической Родины.

Мы с Сашкой в Москве. Может быть 1985 г.
ПРИПЛЫЛИ!
67 лет назад с разницей в неделю 30-го марта и 7-го апреля явились в мир два моих закадычных рассказовских друга — Геннадий Петрович Кочетов и Вячеслав Михайлович Козловцев.
Поздравляю с годовщиной прибытия, дорогие братаны!

ЧТО РУССКОМУ ЗДОРОВО, ТО ИНОЗЕМЦУ — СМЕРТЬ

БЕЗВХОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
БЕЗВХОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ИЛИ ДЕЛО ТАБАК И МОЖНО СТАВИТЬ КРЕСТ
ЗДРАВСТВУЙ, СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД!
Китайцы сообщают, что именно в этом году всем желающим будет помогать ВОДЯНОЙ ГОЛУБОЙ тигр. Может и правда, ведь, давно известно: без ВОДЫ и не туды, и не сюды, ну а что до ТОЛЕРАНТНОСТИ, то без неё милой, похоже, теперь и вовсе никуды.
И ВСЁ ЖЕ С ПРАЗДНИКОМ, ДРУЗЬЯ!
И БЫЛА НОЧЬ, И БЫЛО УТРО...
В любимый праздник стреляют не только пробки от шампанского. Задолго до вожделенной полуночи начинаются взрывы всевозможных салютов-фейерверков, и не заканчиваются они порой до утра. Громыхает отовсюду. Все мы, люди, даже и те, которым такая забава не по душе, давно привыкли и принимаем канонаду как неотъемлемую часть традиционного ритуала встречи с новым годом. Жаль, что этого невозможно объяснить братьям и сестрам нашим меньшим, в первую очередь собачкам всех возрастов, пород и статусов. Нам радостно, а им страшно. Помню, в своё время моя домашняя тибетская терьерка Лада с первым резким уличным хлопком мчалась в ванную комнату, запрыгивала в корыто и там тряслась непрестанно до последнего патрона. Немудрено, что на послестрессовой утренней прогулке четвероногие бедолаги выражают своё отношение к тем попадающимся то и дело на пути уже отстрелянным патронам (своим заклятым поверженным врагам!) не самым благородным образом, как на последнем фото, например.


КО МНЕ ДАВНО УЖ НЕ ЗАХОДИТ ДЕД МОРОЗ
С НАСТУПАЮЩИМ НОВЫМ ГОДОМ, ДРУЗЬЯ!
ЗДОРОВЬЯ! УДАЧ! И ПУСТЬ ВСЕГДА БУДУТ РЯДОМ ЛЮБИМЫЕ
И ЛЮБЯЩИЕ ЧЕЛОВЕЧКИ!

Ко мне давно уж не заходит Дед Мороз —
Ему не нравится искусственная ёлка.
Я подзабыл (привет, предстарческий склероз!),
Каким лосьоном пахнет хвойная иголка.

От мандаринов рыженьких, от конфетти,
От мишуры блестящей и вообще подарков
Никак не получается в восторг прийти, —
Они в моей хандре... что мёртвому припарки.

Но может быть... Ведь может быть?! А вдруг
Вот именно под этот новогодний вечер
Заявится мой бородатый детский друг
С мешком: «Тебе принёс я счастье, человечек!»


P.S. Картинку я без спроса позаимствовал в интернете. Спасибо автору и извинения!
ДА СКОЛЬКО ЕЁ, ТОЙ ЗИМЫ-ТО!

Уже сегодня 25-го декабря долгота дня увеличится на целую минуту. Живём!
А ИЗ НАШЕГО ОКОШКА...

Так бы и смотрел, не отрываясь, в окно на заснеженный двор. Зимняя красота завораживает! Но всё же ради справедливости соглашусь, что местами и летом бывает неплохо. Особенно, если местами моими родными — тамбовскими. И уж когда на природе "сбиваются в стаю" верные друзья с детства, из тамошних окошек тоже открываются незабываемые виды.






Патриархи — Славка «Соловей» и Генка «Паровоз».

Моя Таня.

Слава и Зоя на рейде.

Алёнка — беременная представительница среднего поколения.


Без труда не вынешь...


Любимчик "Джеки Чан".

Стоп-кадр: Слава, Таня, Максим, Надежда, Таня, Саша, Лена, Гена.

Серёжка «Желток» собственной персоной.
ПРО МАМ

Поповны Поповы. Нина и Зоя с первенцами Верой и Вовой, а Зина уже со вторым своим ребёнком — Юрой. 1952 г.

Три сестрёнки Зина, Нина, Зоя и их братик Юра родились поповичами (детьми православного священника) с самой подходящей для них фамилией Поповы. Добрый батюшка, заботливая матушка... Большая, очень красивая, любящая семья, и всё бы замечательно, но не повезло со временем, которое оказалось революционным и страшно тяжёлым для всех сограждан, а уж для служителей церкви и их родных особенно. Коммунистическая идея обрушилась на поповские головы, изрядно придавила, оскорбила и угробила в конце концов и батюшку с матушкой, и братика. А вот девчонки на удивление и наперекор всем бедам и несправедливостям не сгинули под красным колесом нового мира, не пропали, а ведь испытать им в детстве и юности довелось столько, сколько большинству не выпадет и за весь жизненный срок. Сёстры выросли умницами, выучились, искренне определились вполне советскими, повыходили замуж, нарожали детей (общим числом 10) и всегда были беспримерно преданны друг другу, хотя жили порознь и, естественно, по-разному.
Младшая Зоя закончила технический институт, связанный с химией, обитала в городе Кемерово, дождалась внучат и правнучат, повоспитывала их и тихо скончалась в 84 года. Средняя по возрасту Нина поступила в Тамбовский железнодорожный техникум, влюбилась в однокурсника Витю Желтова и стала его женой. Проживала на тамбовской родине мужа в городе Рассказово, работала корректором в городской типографии, после смерти Виктора Николаевича переехала в Москву поближе к детям; дожила, к сожалению, только до 78-ми. Это была моя мама — Желтова Нина Борисовна. О трагической судьбе своих родителей она решилась рассказать, только после крушения СССР. До того мы знали лишь, что дедушка с бабушкой умерли рано, ещё молодыми, и их деткам пришлось несладко. Далеко и тщательно была запрятана мамина память о том ужасе, изжить который, я думаю, до конца она так и не смогла. А старшая и последняя поповна из Поповых тётя Зина, слава богу, здравствует. В этом году ей исполнилось 97. По профессии она детский врач, и потому большинство односельчан — жителей станицы Сергиевской, что в Волгоградской области, — её бывшие сильно повзрослевшие пациенты. Живёт Зинаида Борисовна практически всю жизнь в деревянном домике почти на самом берегу очень резвой речки Медведицы, которая течёт к Тихому Дону. Она стала прекрасным медиком, а мечтала-то быть литератором. Но учиться на писателя дочке «врага народа» не разрешили. На врача — можно, на писателя — нет!
Сижу сочиняю эту заметку про трёх сестёр и диву даюсь, не укладывается в голове, как их мама Лидия Митрофановна (отца-то расстреляли в 1937-ом, когда девочки были ещё совсем малышками) очутившись под тяжестью непреодолимых обстоятельств, в нужде, в постоянном страхе за детей, как смогла и когда успела (умерла от туберкулёза в 1947-ом) подарить своим дочкам столько жизненных сил, вложить в их души столько правильного и настоящего, что хватило сестрёнкам пережить-перетерпеть страшно «счастливое» сиротское их детство и при этом не ожесточиться, не потерять веры в человечность и справедливость, не разучиться прощать и помнить доброе, не утратить способности дружить и любить. Ещё и своих детей (меня в их числе) вырастить жизнелюбами и оптимистами. Чудеса! Никогда не слышал от своей мамы Нины Борисовны плохих слов о людях. Никогда.

Я с мамой в 1961 году.
Популярные блоги
 
Последние сообщения
 
Опрос

Ваше мнение о частичной мобилизации

Архив